Alex Coder – Ледяная Вира (страница 8)
– Не падаль, а наука, – наставительно поднял палец Яромир. – Я сухожилия смотрю. Хочу понять, как они к кости крепятся. Тебе, дураку, полезно знать. Если врага резать будешь, надо знать, куда нож совать, чтобы рука отсохола, а не просто кровь пошла.
Яромир пнул ногой табурет.
– Садись. Отвар будешь? Из чаги и болотного мирта.
– Нет, спасибо. Я после твоего отвара в прошлый раз три дня дристал дальше, чем видел.
– Это потому что у тебя нутро гнилое было. Жрешь небось жирное, пьешь пиво дрянное. Вот организм и чистился. Чистка – это благо.
Волхв подошел к столу, смахнул кучу сухих жуков в миску и подвинул к Свенельду ступку с пестиком.
– Раз пришел, отрабатывай муку. Толки.
– Что это? – Свенельд заглянул в ступку. Там лежали сухие, скрюченные корни, похожие на пальцы мертвеца.
– Аконит. Борец-трава. Толки в пыль. Только не нюхай, а то сердце встанет, и буду я тебя тут закапывать, а Ратибор мне голову отрубит.
Свенельд вздохнул, взял тяжелый каменный пестик и начал работу.
– Скучно тут у тебя, дядя, – сказал Свенельд спустя минуту. – В городе немцы приехали. Девки платья надели нарядные, ходят, хвостами крутят.
– Девки… – фыркнул Яромир, помешивая варево в котле над очагом. – Девка – она как этот вот корень. С виду красивая, цветочки синенькие. А копнешь поглубже – яд. Или дурман. Вчера лесник приходил, Вакула. Знаешь его?
– Это у которого ухо отморожено?
– Он. Притащился, воет, за член держится. Подцепил от какой-то вдовы французскую хворь, или нашу, болотную, кто их разберет. Все там распухло, красное, гноем течет. Тьфу.
Свенельд скривился.
– Ну и зачем ты мне это рассказываешь? Я ем, между прочим.
– Ты муху дохлую сглотнул, пока рот разевал, а не ешь. Я к тому, Свен, что жизнь – это грязь. Вы, молодые, всё о подвигах думаете. Мечом махать – это быстро. Вжух – и голова с плеч. Красиво. А вот когда ты этого лесника лечишь… когда берешь нож, вырезаешь гниль, прижигаешь каленым железом, а он орет и обсирается от боли – вот это жизнь. Настоящая.
Яромир подошел к столу, посмотрел, как Свенельд толчет корень.
– Мельче давай. Халтуришь.
– Да куда мельче-то? Это пыль уже! – вспылил Свенельд. – Я воин, дядя! Я хочу учиться драться, а не корешки тереть. На кой мне этот аконит сдался?
– На той, дубина, – Яромир неожиданно больно щелкнул племянника по лбу костяшкой пальца. – Что воин, который знает травы, живет дольше. Если стрелу из брюха вынешь и подорожник приложишь – сдохнешь от горячки через два дня. Кишки вздуются и лопнут. А если знаешь, какой мох кровь останавливает, а какой гниль вытягивает – выживешь. Твоя Милава, кстати, умнее тебя.
– При чем тут Милава?
– При том. Заходила на днях. Ромашку просила для тебя, синяки твои сводить. Смышленая девка. Руки у неё… видящие. Не то что у тебя, клешни крабовые.
Свенельд покраснел, с силой ударил пестиком в ступку.
– Не твое дело. Она просто… соседка.
– Ну да, ну да. Соседка. Смотри, прохлопаешь "соседку", она за кузнеца пойдет. Будет ему детей рожать, а ты будешь на старости лет свои шрамы кошке показывать.
Яромир отошел к двери, открыл ее нараспашку, впуская поток сырого воздуха. Он стоял на пороге, почесывая зад через грязные порты, и смотрел на лес.
Внезапно его поза изменилась. Расслабленная сутулость исчезла. Спина напряглась, голова чуть наклонилась вбок, словно он прислушивался к чему-то, чего не мог слышать Свенельд.
Свенельд перестал толочь корень. Тишина в избе стала давящей.
– Дядя? Ты чего?
Яромир не ответил. Он медленно поднял руку, призывая к молчанию.
Свенельд подошел к нему. Лес был прежним. Сосны, ели, бурелом. Серое небо.
– Что там? Медведь? – шепотом спросил Свенельд, рука потянулась к ножу на поясе.
– Хуже, – прокаркал волхв. – Слушай.
Свенельд прислушался. Ветер шумел в кронах. Где-то дятел стучал…
Стоп.
Дятел не стучал.
И ветер не шумел.
И птицы не пели. Даже вороны, вечные спутники дядиной свалки костей, заткнулись. Лес молчал. Это была не тишина покоя, а тишина, когда все живое затаило дыхание, чтобы не быть съеденным.
– Тихо, – прошептал Свенельд, и от звука собственного голоса у него побежали мурашки. – Почему так тихо?
Яромир втянул воздух ноздрями.
– Не пахнет, – сказал он. – Смолой пахнет. Тобой пахнет. Гнилью моей пахнет. А зверем – нет. Даже мыши под полом затихли.
– Это кикиморы? Леший балует?
Волхв медленно закрыл дверь и задвинул тяжелый дубовый засов. Он повернулся к племяннику, и Свенельд впервые увидел в глазах дяди не насмешку, а настоящий, холодный страх.
– Леший, Свен, – это хозяин. Он шумит, он ветки ломает, он пугает. А это… это пустота. Кто-то идет через лес. Кто-то, кто не принадлежит этому миру. Или кто-то, кто заставляет мир замолчать.
Яромир подошел к очагу и выплеснул в огонь остатки чая. Угли зашипели, поднялся клуб белого пара.
– Не ходи сегодня домой короткой дорогой, парень. Иди через тракт, где люди ездят.
– Но это крюк в пять верст! Я отцу обещал…
– Плевать, что ты обещал! – рявкнул Яромир, хватая со стола мешочек с солью. – Не ходи через Змеиную падь. Там сейчас… тень. Я чувствую. Оно голодное.
Он начал рассыпать соль у порога и окон, бормоча что-то на старом, гортанном языке, от которого у Свенельда заныли зубы.
– Собирайся. Вали в город. И если услышишь в лесу голос, который будет тебя звать – даже если это голос твоей матери или Милавы – не оборачивайся. Беги так, будто у тебя штаны горят.
Свенельд сглотнул. Шутки кончились. Скучные уроки травничества внезапно сменились уроком выживания.
– Дядя… а что это может быть? Разбойники?
– Разбойники грабят кошельки, Свен. А это, – Яромир кивнул на запертую дверь, за которой стояла неестественная тишина, – это грабит саму жизнь. Уходи.
Свенельд схватил свой плащ. Впервые за годы он чувствовал себя не бравым воином, а маленьким мальчиком, который очень хочет оказаться под одеялом. Он выскочил за дверь, в эту плотную, ватную тишину, и побежал к тракту, не оглядываясь, как велел старик.
За спиной, в избе, волхв достал свой старый нож, почерневший от крови жертвенных петухов, и сел лицом к двери, ожидая того, что заставило лес онеметь от ужаса.
Глава 9: Покупка Дьявола
Фактория данов, которую местные называли просто Колонией, стояла на высоком берегу реки, огороженная не гнилым частоколом, как местные поселения, а полноценным бревенчатым срубом с дозорными башнями. Над воротами лениво полоскался на ветру флаг с черным вороном Одина. Здесь пахло не лесом и хвоей, а деньгами, дегтем, соленой рыбой и имперской самоуверенностью.
Ярл Стурбьорн, наместник и смотритель торговых путей, сидел в своем кабинете. Перед ним стояла половина запеченного поросенка с яблоками, но ярл не ел. Он ковырял ножом хрустящую корочку, и лицо его выражало глубокую вселенскую скорбь.
– Пересушили, – сказал он с тяжелым вздохом, обращаясь к тощему писцу Олафу. – Опять пересушили. Кожа жесткая, как подметка сапога. Я кому велел поливать маслом каждые полчаса?
– Кухарке Хельге, господин, – Олаф не отрывался от свитков.
– Хельге… – Стурбьорн отрезал кусок, сунул в рот, прожевал с выражением мученика и запил вином. – Скажи Хельге, что если она еще раз испортит мне ужин, я продам её хазарам. Они любят толстых баб, будут использовать её вместо подушки.
– У Хельги трое детей, господин, – ровно заметил писец. – И муж в дружине. Неудобно получится.
– Неудобно – это когда у меня изжога. А это – саботаж. Ладно, что там с налогами от води? Прислали меха?
– Прислали. – Олаф почесал лысину кончиком пера. – Но мало. Говорят, зверь ушел. А еще говорят, что наши патрули забирают больше положенного, грабят хутора. Народ злится, уходит в леса.