Alex Coder – Кости Яви, тени Нави (страница 2)
Весняна сжала бусы в кулачке.
– Ты хороший, Яр. Только… пообещай мне. Не ходи за реку один. Не ходи к курганам. Мне сон снился.
– Какой?
– Будто идешь ты по полю, а трава не зеленая, а серая. И я тебя зову, зову… а у меня рта нет. И у тебя глаз нет. Только глина в глазницах.
Она всхлипнула. Яровит крепко прижал её к себе, целуя в губы, жадно, отчаянно, пытаясь перебить вкус её страха вкусом жизни.
– Сон это морок. Мара балует. Все будет хорошо, лада моя. Вот сдам варягам партию посуды, куплю серебряное кольцо, и пойду к кузнецу в ноги падать. Пусть хоть кувалдой бьет, не отступлюсь.
Они стояли, обнявшись, посреди древней тишины. Два теплых огонька жизни во тьме, которая уже начала сгущаться.
За стеной риги что-то хрустнуло. Звук был сухой, будто сломалась кость.
Весняна вздрогнула и отпрянула.
– Пора мне. Если отец проснется и увидит пустую лавку…
– Беги, – шепнул Яровит. – Я подожду, пока ты в калитку войдешь.
Она убегала легкой тенью, светлая коса мелькала во мраке. Яровит смотрел ей вслед, сжимая кулаки.
Странное чувство тревоги, посеянное её словами, не отпускало.
«Птицы умолкли», – подумал он. – «Птицы улетают перед пожаром».
Он вышел из риги и посмотрел в сторону далекого черного леса, где возвышались древние могильные холмы – курганы. Над лесом не было видно звезд. Темнота там была плотнее, гуще. И Яровиту на миг показалось, что эта темнота шевелится, медленно, как смола, перетекая ближе к спящим домам.
ГЛАВА 3. ДУРНОЙ ЗНАК
Утро не принесло облегчения. Солнце встало тусклое, затянутое белесой мутью, словно сквозь промасленную бумагу. Воздух в Гнёздове был спертый, пах мокрой псиной и дымом.
Яровит выкатил телегу за ворота, уложив горшки в солому. Ночью он спал плохо: снился сон, о котором говорила Весняна – серая трава и безглазые люди. Он отмахнулся от морока, умылся студеной водой и запряг пегую кобылу.
Торжище уже гудело, но гул этот был нервным. Не было привычного веселого мата грузчиков, смеха девок у прилавков с лентами. Люди сбивались в кучки, говорили вполголоса, косясь на небо.
Яровит разложил свой товар на привычном месте, рядом с кожевенником Микулой.
– Здоров, сосед, – буркнул Микула, не глядя в глаза. Он яростно скоблил шкуру скребком.
– И тебе не хворать. Чего хмурый такой?
– Корова не доится, – сплюнул кожевенник. – Третий день кровь вместо молока. Жене страшно, говорит – порча. А я думаю, трава гнилая попалась.
Яровит промолчал. Слова Весняны о молчании птиц всплыли в памяти.
Торговля шла вяло. Люди подходили, щупали товар, но монеты доставали неохотно. В такой день хотелось не тратить, а прятать.
Ближе к полудню к телеге Яровита подошла сгорбленная фигура в серых лохмотьях. Бабка Власта. В городе её не любили, но боялись. Говорили, что она «знает». Она торговала сушеными жабами, волчьими зубами и наговоренной водой.
Власта остановилась перед рядом горшков. Её маленькие черные глазки, утонувшие в сетке морщин, бегали по глиняным бокам посуды.
– Хорошая глина, – прокаркала она. Голос был скрипучий, как несмазанная петля. – Живая. Теплая.
Она протянула корявый палец с длинным желтым ногтем и ткнула в пузатую корчагу – лучший горшок Яровита, с двойным обжигом, звонкий, как колокол.
– Почем берешь за жизнь, гончар? – вдруг спросила она, заглядывая Яровиту в лицо. В её взгляде не было безумия, только холодное, ясное знание чего-то ужасного.
– Две куны, бабка, – ответил Яровит, чувствуя, как холодеет спина. – И не за жизнь, а за труды.
Власта ухмыльнулась беззубым ртом.
– Труды… Все труды прахом пойдут. Глина в землю вернется. Земля стонет, парень. Слышишь?
И в этот момент случилось.
Корчага, к которой она даже не прикасалась, стоявшая надежно в гнезде из соломы, вдруг издала звук. Тонкий, жалобный звон:
По глянцевому боку горшка побежала трещина. Черная, кривая змейка рассекла узор, ползла снизу вверх. И следом за первой треснула вторая. Горшок, не получив ни удара, ни толчка, просто распался на две ровные половины, как разрезанное яблоко.
На торжище стало тихо. Люди, стоявшие рядом – варяг, выбиравший ремни, две бабы с корзинами, Микула – все замерли. В гончарном деле такое – знак страшнейший. «Глина плачет» – говорят мастера. Это значит, что рука гончара проклята, или глина взята с могилы.
Но глина была чистой.
Бабка Власта резко отшатнулась. Она плюнула через левое плечо, трижды, смачно.
– Чур меня! Чур!
Она ткнула клюкой в землю.
– Худо идет! Земля пучится! Мертвая сила живую глину рвет!
Она развернулась и заковыляла прочь, бормоча под нос:
– Запирайте двери… Запирайте души… Кто в дом пустит – тот сам выйдет…
Люди вокруг попятились от телеги Яровита, словно на ней лежал не товар, а чумные трупы.
– Убирай свои черепки, гончар, – хмуро сказал варяг, бросая выбранный ремень. – Дурной глаз на тебе. Не к добру это.
Яровит стоял, глядя на расколотый горшок. Внутри, на светлом черепке скола, проступило темное пятно. Будто глина изнутри сгнила. Он взял осколок в руки. Он был ледяным.
«Мертвая сила», – пронеслось в голове. – «Она уже здесь».
Яровит быстро, дрожащими руками, начал сбрасывать горшки обратно в солому. Торговать сегодня он не будет. Он должен найти Ратибора. Отец его друга – старый охотник, он знает лес, знает приметы. Может, Ратибор объяснит, почему глина плачет, а старухи плюются страхом.
Яровит ударил лошадь вожжой, телега дернулась.
Он ехал по улице, а ему в спину смотрели десятки глаз. И среди них – невидимые, голодные взгляды из каждой темной щели заборов.
ГЛАВА 4. УТРО В ДОМЕ РАТИБОРА
Ратибор жил на краю слободы, там, где город заканчивался и начинался бурьян, переходящий в редкий ельник. Дом у него был крепкий, из толстых сосновых бревен, потемневших от времени. Семья Ратибора слыла зажиточной: сам хозяин – охотник удачливый, шкуры бобровые варягам носил исправно, жена Милана – ткачиха знатная, а сын Людим, друг детства Яровита, в этом году собирался в младшую дружину проситься.
Яровит остановил телегу у плетня. Солнце уже было высоко, но света не прибавилось. Мутная пелена на небе стала лишь гуще, отбрасывая на землю не тени, а серые пятна.
Первое, что бросилось в глаза – это птицы.
На коньке крыши, вырезанном в форме лебедя, сидели вороны. Не одна, не две. Десятки. Они сидели плечом к плечу, плотным черным частоколом. И молчали. Обычно воронье у мусорных ям галдит, дерется за кости. Эти же сидели неподвижно, как изваяния, опустив клювы вниз, словно смотрели на что-то во дворе. Или охраняли.
Яровита передернуло. Он спрыгнул с телеги, сапоги увязли в жидкой грязи.
– Людим! – крикнул он, перегибаясь через плетень. – Эй! Я медовухи привез, дело есть!
Ни звука в ответ. Ни лая собаки.
Собачья будка у крыльца была пуста. Цепь валялась на земле, не порванная, а аккуратно отстегнутая от ошейника. Или…
Яровит толкнул калитку. Она скрипнула, и этот скрип в тишине прозвучал как выстрел. Вороны на крыше одновременно повернули головы к нему. Сотня черных бусин-глаз уставилась на гостя. Ни одна птица не взлетела.
Он пошел к дому. Дощатый настил во дворе был влажным, хотя дождя не было. Он пригляделся – это была не вода. На досках блестела странная, маслянистая слизь, которая испарялась, едва касаясь воздуха, оставляя запах озона и протухших яиц.
Дверь в избу была распахнута настежь. Черный провал входа зиял как рот покойника.
– Дядька Ратибор? – голос Яровита дрогнул.
Он поднялся на крыльцо. Порог был чист. Ни следов борьбы, ни крови. Только на косяке двери, там, где обычно висел пучок чертополоха от злых духов, виднелся след… будто дерево выжгли огнем. След напоминал отпечаток длинной, неестественно тонкой ладони. Пять пальцев, но фаланги слишком длинные, как паучьи лапы.