Alex Coder – Кости Яви, тени Нави (страница 1)
Alex Coder
Кости Яви, тени Нави
ГЛАВА 1. ГЛИНА И МОЛОКО
Руки Яровита были по локоть в серой, жирной земле.
Гончарный круг – тяжелый, дубовый, насаженный на кованую ось – гудел низко и утробно:
Он пнул нижний маховик ногой, заставляя круг вращаться быстрее. Сырой ком глины под его ладонями дрогнул, подаваясь воле мастера. Яровит закрыл глаза. Зрение не нужно, когда пальцы сами знают путь. Большой палец вдавил центр, остальные потянули стенки вверх. Глина сопротивлялась, теплая и скользкая, словно живая плоть, но податливо вытягивалась в горловину кувшина.
В полуземлянке было жарко. Печь-каменка в углу уже прогорела, но все еще отдавала тяжелый, сухой жар, пропитывающий одежду запахом дыма и печеного хлеба.
– Стой ровно, – прошептал Яровит кувшину, сглаживая бок деревянным скребком. – Не кривись. Для варягов пойдешь, они платят серебром, а серебро любит ровные бока.
Гнёздово за тонкими стенами мастерской шумело. Вечер опускался на поселение, и звуки менялись. Стих звон кузнечных молотов в слободе, перестал визжать рубанок корабельщиков на реке. Зато залаяли псы, и затянули пьяные песни гридни у княжьего терема. Мир людей готовился ко сну. Мир
Яровит срезал готовый кувшин струной. Аккуратно, затаив дыхание, переставил его на полку для сушки, где уже стояли десятки таких же сырых братьев.
Вытер руки о холщовый передник, оставляя на ткани серые разводы. Спина ныла. От работы гончара мышцы становятся железными, но позвоночник скрипит, как старая мачта.
Он подошел к кадушке с водой, плеснул в лицо. Холодная вода Днепра смыла пот и глиняную пыль. Теперь предстояло самое важное дело вечера.
Отец уже спал в клети, громко храпя. Мать возилась с прялкой, бормоча под нос песню без слов. Яровит прошел мимо нее к столу, где стояла крынка с вечерним удоем.
– Кому несешь? – не оборачиваясь, спросила мать. В её голосе не было страха, только деловитость.
– Хозяю, – коротко ответил Яровит. – Ворчал он ночью. Овинную дверь хлопал. Задобрить надо.
Он налил молоко в щербатое блюдце. Снял сверху ложкой самые сливки – густые, желтоватые. Хозяин Дома, суседко, не терпит скупости. Если дашь снятое молоко, разбавленное водой – жди беды: скиснет квас, кошка убежит или пряжа спутается так, что ножом не разрежешь.
Яровит подошел к печи. Там, в самом темном углу, между стеной сруба и беленым боком печи, был лаз. «Бабий кут», святое место дома, куда чужакам вход заказан.
Было темно. Лишь угольки в печи светились багровыми глазами, да тлела лучина в светце, отбрасывая дерганые тени.
Яровит опустился на колени. Деревянный пол был чисто выметен, но пахло тут иначе. Не дымом, не едой. Пахло сухой полынью, старыми мышиными гнездами и… звериной шерстью. Теплой, живой шерстью.
– Хозяин-батюшка, – тихо позвал Яровит, ставя блюдце в темноту подпола. – Прими угощение. Дом береги, скотину стереги, худо от порога гони. Хлеб да соль нам, а тебе – молоко да почет.
Он замер, не убирая руки. Сердце билось ровно. В детстве он боялся, но отец научил: «Пока ты чтишь их, они – родня. Перестанешь чтить – станут соседями. А обидишь – врагами».
Из темноты донесся звук. Шурх-шурх. Словно сухие веники трутся друг о друга.
Яровит прищурился. Из густой черноты за печкой блеснули два огонька. Не красные, как у волка, а спокойные, зеленые, как бутылочное стекло. Мохнатая лапка, похожая на кошачью, но с человеческими пальцами, показалась на свету всего на миг. Когти цокнули по краю глиняного блюдца.
Раздалось довольное, вибрирующее ворчание:
–
Звук был таким низким, что Яровит почувствовал его не ушами, а животом. Молоко в блюдце дрогнуло и начало убывать, хотя никто к нему не прикасался ртом. Сущность пила
– Спи, – прошелестел голос, похожий на шелест соломы. – Чужие не войдут. Мой порог. Моя печь. Чур тебя.
Яровит поклонился в пояс темноте и попятился.
На душе стало спокойно. Хозяин принял дар. Дом под защитой. Невидимая сеть, сплетенная древним договором между людьми и духами места, натянулась вокруг избы тугой струной. Ни злой человек, ни навия тварь не переступят порог, пока Хозяин сыт и доволен.
Гончар задул лучину. За окном выла собака, а над Днепром поднимался тяжелый, слоистый туман, скрывая очертания курганов.
Яровит лег на лавку, накрываясь овчинным тулупом, и мгновенно провалился в сон без сновидений.
Он не знал, что это была последняя спокойная ночь Смоленска.
За печкой Хозяин долакал молоко и впервые за сто лет тревожно поднял мохнатую голову, принюхиваясь к щели в полу.
Земля внизу пахла гнилью.
ГЛАВА 2. ТЕНИ ЗА РЕКОЙ
Ночь над Гнёздовом стояла душная, липкая. Такая тишина бывает перед грозой, когда воздух тяжелеет и прижимает пыль к дороге. Но грозы не было. Небо висело низким черным покрывалом, сквозь прорехи которого едва сочился мутный свет Луны.
Яровит скользнул через частокол двора, стараясь не звенеть пряжкой пояса. Сапоги мягко ступали по утоптанной тропе, ведущей к реке.
«Нельзя», – стучало в висках отцовское наставление. – «Не чета она нам. Кузнецова дочь, у неё приданое – сундук серебра, а у тебя – горшки битые».
Но сердце Яровита, глупое и горячее, отца не слушало. Оно тянуло его за околицу, к старым, покосившимся ригам, где сушили снопы для обмолота.
Рига стояла на отшибе, черная громадина с провалившейся соломенной крышей, похожая на скелет огромного зверя. Здесь пахло прелым зерном, пылью и сухой травой.
В темноте белело пятно. Яровит ускорил шаг, чувствуя, как внутри расплывается тепло.
– Весняна!
Девушка отделилась от тени. На ней была простая рубаха, расшитая красными петухами по вороту – оберегами от сглаза. Коса, толстая, цвета спелой пшеницы, была перекинута через плечо. Она шагнула к нему, и Яровит обнял её, зарываясь лицом в волосы. Пахла она дымком и яблоками.
– Думала, не придешь, – шепнула она. Её голос дрожал, и Яровит ощутил, как напряжено её тело в его руках.
– Чтоб я да не пришел? – он попытался улыбнуться, гладя её по плечам. – Отец запер двери, пришлось через клеть лезть. А твой кузнец? Спит?
Весняна не улыбнулась. Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. В лунном свете лицо её казалось бледным, заострившимся. В больших серых глазах плескался страх, древний и безотчетный.
– Спит отец. Напился хмельного. Говорит, устал ковать, руки болят, будто железо само из клещей рвется… Яр, страшно мне.
Яровит нахмурился.
– Чего бояться? Разбойников? Так княжья дружина нынче по тракту рыщет…
– Не людей, – перебила она, прижимаясь к нему всем телом, словно ища защиты от темноты вокруг. – Слушай.
Яровит замер, обратившись в слух.
Смоленск спал. Днепр тихо плескался о борта дракаров. Где-то скрипнула калитка.
– Ничего не слышу.
– Вот именно, – прошептала Весняна. – Птицы. Где коростели? Где соловьи у заводи? Три ночи уже, Яр. Как солнце сядет – лес будто вымирает. Ни писка, ни шороха.
Яровит огляделся. И правда. Обычно кусты у реки звенели от птичьего гомона и сверчков. Сейчас тишина стояла ватная, мертвая. Будто кто-то накрыл мир подушкой.
Вдалеке, со стороны псарни у княжьего двора, донесся вой. Тоскливый, долгий, переходящий в визг.
– Псы с ума сходят, – сказала Весняна, вздрагивая. – Бабка Лукерья сказывает, чуют они
– Бабьи сказки, – Яровит поцеловал её в холодный лоб, пытаясь отогнать дурное. – Лукерья твоя из ума выжила. Может, волк близко к посаду подошел, вот псы и бесятся.
– Волк? – Весняна посмотрела через его плечо в темноту за рекой. – Волков псы лают. Яростно, зло. А так они воют, когда… когда покойника из избы выносят.
Ветер с реки дунул холодом. По спине Яровита пробежали мурашки. Ему стало неуютно. Тишина вдруг показалась ему не мирной, а
Он полез за пазуху и достал маленькую вещицу.
– Гляди, что я сделал.
Это были бусы. Он лепил их три дня. Каждая бусина – из особой белой глины, обожженная дважды, расписанная черничным соком: синие спирали на белом фоне. Знак бесконечности жизни.
Весняна охнула, её глаза загорелись. Страх на миг отступил.
– Яр… это мне? Красота какая… Отец убьет, если увидит.
– Носи под рубахой. У сердца. – Он надел нитку ей на шею. Глина была теплой от его тела. – Пока я глину мну, я тебя помню. Это оберег мой. Пусть хранит тебя, пока мы… пока я не скоплю на выкуп.