Alex Coder – Агроном 3: Двойной след (страница 2)

Дверь хлопнула. Только треск угольев и сбитое дыхание огромного калеки Вульфа нарушали вязкую, чудовищную, десятилетиями настоянную Тишину, повисшую между этими двумя непохожими стариками.

Гай Валерий не спешил уходить в свой чистый, протопленный канцелярский сруб. Римлянин подошел к чану с холодной водой, сполоснул измазанные сажей тонкие аристократичные пальцы и, не поворачивая головы, заговорил на идеальном, не искаженном вульгарной латынью диалекте свободного маркоманского заречья:

— Долго мы еще будем делать вид, что ослепли, Вульфхар из клана Вепря?

Громадный безногий германец вздрогнул. Мышцы на его шее, переплетенной грубыми синими жилами, вздулись узлами. Он опустил тяжелые мозолистые кулаки на подлокотники своей скрипучей каталки, до боли сжимая их. Вульф повернул массивную рыжебородую голову. В его светлых, прозрачных как зимний лед глазах горела мучительная, тщательно задавливаемая много месяцев ненависть вперемешку с горьким недоумением.

Это была не случайность херсонесского рынка рабов, как думали Андрей и Юлия. Мироздание Пятого столетия оказалось до насмешки тесным. Они оба, гордый римлянин и великий варвар, наотрез отказались узнавать друг друга в тот мерзкий день у невольничьей ямы в Крыму, отгородившись друг от друга невидимой, толстой бетонной стеной застарелой гордыни.

— Не произноси этого имени, квирит (римлянин), — рыкнул кузнец, и голос его клокотал глухим рокотом кузнечных мехов. — Тот свободный Вульфхар, который когда-то пил эль из одного кубка с наместниками Траяна на берегах Рейна... умер. Остались только обрубки ног гладиаторского скота, который заставили выковывать наручники для своих же сородичей на римских аренах.

Гай тяжело вздохнул и обернулся. Его глаза смотрели на немца с безжалостной печалью пережитого горя.

Семнадцать лет назад, на пограничной полосе германского Лимеса, молодой, богатый, блистательный архитектор Гай Валерий закупал у вольного вождя мастеров — могучего, еще стоявшего на двух ногах Вульфа — уникальную тигельную сталь для решеток строящегося моста. Они уважали друг друга. Но потом вмешалась алчность римских легатов. Провинциальный наместник, тот самый, что позже сфабриковал дело о краже акведука и погубил карьеру Гая... отдал тайный приказ окружить деревню маркоманов. Легионы вероломно ударили ночью. Деревня была сожжена. Вульф, доверявший "Римскому Слову", не выставил заслонов и в одиночку положил у наковальни десятерых стражников, прежде чем его оглушили, сковали цепями и бросили в рабскую баржу, обрекая на смерть под ударами плетей на гладиаторских складах. А молодого Гая Валерия заставили тогда смотреть на горящие хижины друзей и подписать акт о "мятеже", шантажируя жизнями его собственных детей (маленькой Юлии). Гай смолчал и отвернулся. И с этой ночи его честь начала медленно, удушливо гнить.

Сарафанное рабское радио античности работало безотказно. Валяясь в лужах помойных ям невольничьих рынков в разных частях рушащейся империи, они всё знали друг о друге по шепотку других рабов. Вульф, бунтовавший в школе гладиаторов, переломавший колени надсмотрщикам и брошенный гнить инвалидом-калекой с подрезанными сухожилиями. И блестящий Патриций Гай Валерий, растоптанный теми же самыми коррумпированными римскими боровами, выгнанный в нищету, скитающийся, как дворовая собака, с плачущей дочерью на руках, докатившийся до грязной распродажи собственных тел за кусок солонины в боспорской гавани Херсонеса.

С тех пор, как чудаковатый северный человек в странной синей куртке — Андрей — скупил их на том торгашеском невольничьем пне и бросил в одни обозные сани... Гай и Вульф ни разу не заговорили об этом. Непередаваемый, пожирающий душу стыд Патриция, потерявшего империю и гордость, и глухая, тупая ненависть преданного Свободного Варвара воздвигли между ними в Городище тугую стену немоты.

Они избегали встречаться глазами. Инженер Гай молча совал в окошко кузницы чертежи водопроводных скоб, а Вульф молча, до миллиметра точно выковывал по ним идеальные клинки для задвижек и швырял обратно, втыкая в пенёк у двери. Одиночество старых обид разъедало их изнутри в этой чужой, новой для них Вселенной Леса.

Возвращение огня (Глазами Аврелии)

Аврелия, жена римского архитектора, сидела у прогретой глинобитной стены, тихо и размеренно постукивая костяным гребнем, вычесывая чистую льняную пряжу. С тех пор как их вырвали из вонючего, гибельного ада невольничьего рынка в Херсонесе, прошел год. Для окружающих варваров она была тихой, неприметной женщиной в тени своего великого мужа Гая Валерия и властной, строптивой дочери Юлии. На Советах жен Аврелия молчала, предпочитая слушать, как спорят гордая римлянка, грозные сарматки и упрямая славянка Милада. Но молчание Аврелии не было слабостью. Это была мудрость римской матроны, умеющей видеть скрытую суть вещей.

Её пальцы привычно двигались по льняной нити, а глаза с тихой, глубокой радостью следили за происходящим в горнице.

В углу избы, расстелив прямо на чисто вымытом дощатом полу огромный кусок вываренной бычьей кожи, сидел её Гай. Он был с головой поглощен расчетом деревянных перекрытий для новых осадных машин. Аврелия помнила, как там, на южном невольничьем помосте, плечи её мужа были бессильно опущены, а во взгляде зияла пугающая пустота мертвеца. Империя, которой он отдал свои лучшие проекты и здоровье, сжевала его, растоптала и выплюнула в нищету из-за подлой лжи завистливых сенаторов.

Но сейчас… Боги Олимпа, он снова жил! Андрей, этот непонятный, суровый человек с пронзительными серыми глазами, не стал бить легата плетьми или заставлять колоть камни в карьере. Южный вождь просто бросил Гаю Валерию под ноги неразрешимую, немыслимую для диких болот задачу: «Построй мне Рим там, где растет мох». И Гай Валерий воскрес. Тот самый потухший огонь творца и гениального зодчего вспыхнул в его старческих глазах с первозданной яростью. Муж перестал задыхаться по ночам от позора, его голос вновь обрел легионерскую медь.

— ...Нет, Юла, сечение этого акведука не выдержит зимнего льда, — раздраженно, но упоенно диктовал он дочери, стуча угольком по краю деревянного подрамника. — Вода порвет камень, как бумагу! Добавь уклон на три градуса и увеличиваем долю цемянки в растворе! Аврелия тепло улыбнулась. Её муж вернул себе главное достоинство мужчины — цель.

А чуть поодаль, на широкой медвежьей шкуре у горячей печи-гипокауста, шумно возились двое семилетних мальчишек — Тит и Марк. Их сыновья-близнецы. Еще на зимнем переходе они напоминали прозрачные тени с выпирающими ребрами и рахитичными ножками. Мать по ночам плакала в дорожный плащ, боясь, что утром один из них просто не проснется. Но суровые пайковые законы Андреевой общины, теплые сухие избы без удушающего дыма и густой, жирный мясной навар стряпух сделали свое дело. Теперь мальчишки были краснощекими, сбитыми, звонко смеющимися крепышами, которые с восторгом стругали деревянные сабельки, играя в тяжелую готскую пехоту. Жизнь её рода была спасена, и Аврелия ежевечерне возносила тихие молитвы Юпитеру — и всем богам этой тайги заодно — за того самого сутулого человека в куртке из шкуры ящера.

Но был в этом доме и другой, затаенный пожар, который мудрая мать видела кристально ясно.

В избу широким, усталым шагом вошел Андрей. Он только что вернулся со стены, стряхивая снежную крупу с плеч. Лицо Вождя было серым от хронического недосыпа, скулы заострились после очередного военного Совета с разведчиками. Он тяжело опустился на табурет возле стола, чтобы сверить налоговые расчеты с дочерью Гая.

Аврелия, не прерывая своей работы с шерстью, внимательно посмотрела на Юлию. Римская гордячка, как обычно, мгновенно вздернула свой точеный подбородок. — Накладные на поташ и лес изложены точно, господин Андрей, — надменно, ровным холодным тоном бухгалтера отчеканила её дочь, не глядя в глаза инженеру и строго постукивая пальцем по бересте. — Расход железа из-за твоей кузни в два раза превысил установленную мной норму! Вы транжирите сталь на шипы! У меня дебет с кредитом скоро затрещит от твоих осадных идей. Если так пойдет дальше...

Она язвительно и суховато продолжала отчитывать правителя Городища за "перерасход", искусно играя роль ледяной, независимой канцелярской фурии, для которой этот неотесанный варвар был лишь туповатым подчиненным, требующим постоянного контроля Рима. Андрей только вяло отмахнулся, что-то пробурчав в знак согласия (он слишком устал спорить со счетоводами) и, забрав верхний список, медленно отвернулся, направившись в дальний угол к кувшину с водой.

И вот в эту самую секунду — как только спина Инженера скрылась из её прямого вида — идеальная, надменная маска Юлии мгновенно спала, словно сброшенная театральная фальшь. Строгие губы дочери дрогнули. Она опустила стило на стол и посмотрела вслед широкоплечей фигуре Андрея таким глубоким, потаенным, пронзительно-отчаянным влюбленным взглядом, в котором светились неприкрытая жажда тепла и фанатичное, благоговейное девичье обожание. В её огромных черных глазах, скрытых сейчас от всего Городища, читалась мольба о том, чтобы этот вымотанный спаситель хоть на миг сбросил броню диктатора и просто взял её руку в свою. Девушка жадно впитывала каждое его движение, каждый тяжелый вздох его плеч.