Alex Aris – Ты-Я (страница 7)

Она посмотрела на часы.

— Значит, мне показалось.

— Кирилл спал?

— Если это у него называется сном. С девяти глаза закрыты. На поворот реагировал.

— Как?

— Напряг левую руку. Как обычно.

Марк отметил про себя: не как обычно. В журнале последнюю реакцию на поворот записывали пять дней назад.

— Давление?

— Сто двадцать восемь на восемьдесят. Температура нормальная. Вы опять хотите его смотреть?

— Только недолго.

— Тогда хотя бы снимите пальто. Вы с него на пол натекли.

Марк повесил пальто в сестринской и прошёл в палату номер двенадцать.

Кирилл лежал на спине, чуть повернув голову к окну. Свет из коридора пересекал кровать узкой полосой. В ней были видны правая скула, шрам у волос и рука поверх одеяла. За три года мышцы не исчезли полностью — физиотерапевты работали с ним каждый день, суставы сохраняли подвижность, электрическая стимуляция поддерживала тонус. Но тело стало легче. Скулы выступили резче, кожа на кистях побледнела.

В медицинских документах его называли пациентом с посттравматическим кататоническим синдромом неясного происхождения. Слово «посттравматический» относилось не к черепу. Кирилла нашли в гаражном боксе рядом с телом младшего брата. Следов тяжёлой черепно-мозговой травмы не обнаружили. Было обезвоживание, ушибы, два сломанных пальца и препарат в крови, который мог вызвать спутанность, но не объяснял последующие годы молчания.

Первые недели Кирилл сопротивлялся прикосновениям. Не разговаривал, не выполнял команды, но иногда закрывал голову руками. Потом перестал и это делать.

За лечение платил благотворительный фонд. Деньги приходили регулярно, без писем и звонков. Марк пытался выяснить, кто стоит за фондом, но юрист клиники попросил его заниматься медициной. Пока оплачивалась отдельная палата, вопрос казался неприятным, но не срочным.

Теперь фонд не возражал против перевода.

Марк сел рядом с кроватью.

— Комиссия считает, что мы дошли до конца, — сказал он.

Кирилл не открыл глаз.

Разговаривать с ним начали ещё в первый месяц. Сначала медсёстры сообщали, что собираются делать: поднять изголовье, измерить давление, повернуть на бок. Потом одна из них стала рассказывать новости. Марк это прекратил, когда услышал подробности железнодорожной аварии. Если Кирилл понимал речь, меньше всего ему требовалось провести годы внутри чужой хроники несчастий.

Сам Марк говорил только о лечении. Объяснял результаты, называл препараты, предупреждал перед обследованием. Он не знал, сохраняет ли тем самым достоинство пациента или поддерживает собственную иллюзию общения.

— Я должен подписать перевод в понедельник.

Рука на одеяле не двигалась.

— Там будет чисто. Уход нормальный. Реабилитации почти нет, но тебе от нашей тоже пользы немного.

Марк замолчал.

В дождь что-то ударило по наружному подоконнику. Негромко, два раза подряд. Кирилл открыл глаза.

Это не было редкостью. Он мог лежать с открытыми глазами часами, не фиксируя предметы. Марк наклонился, стараясь попасть в поле зрения.

— Кирилл.

Зрачки отреагировали на свет из коридора. Взгляд прошёл мимо лица.

На подоконнике снова стукнуло. Марк повернулся. Вода из водосточной трубы падала на металлический кожух кондиционера: два быстрых удара, пауза, ещё два.

Глаза Кирилла сместились к окну.

Марк поднялся и заслонил полоску света. Взгляд пациента остался направлен туда же.

— Вы слышите?

Два удара.

На мониторе участился пульс: с шестидесяти восьми до семидесяти четырёх.

Марк взял телефон, включил диктофон и поднёс к окну. Записал несколько повторов. Потом закрыл жалюзи. Звук остался, но стал глуше.

Кирилл медленно повернул голову на несколько градусов.

Не к окну. От него.

Марк вышел в коридор.

— Лена, зайдите, пожалуйста.

Медсестра появилась в дверях с кружкой в руке.

— Что случилось?

— Посмотрите на голову. Не на монитор.

Он воспроизвёл запись. Телефон выдал два металлических щелчка с промежутком чуть меньше секунды. Кирилл отвернул голову ещё на несколько градусов.

— Ему не нравится, — сказала Лена.

— Ещё раз.

— Марк Андреевич, не мучайте человека.

— Поэтому и нужно повторить.

После четвёртого воспроизведения реакция исчезла. Пульс вернулся к исходному. Марк сохранил запись и время наблюдения.

— Привык, — сказала медсестра.

— Или устал.

— Или мы видим то, что хотим.

— Вы тоже хотели?

Лена пожала плечами.

— Я хочу, чтобы вы поспали.

Марк закрыл жалюзи полностью. Кирилл снова смотрел перед собой. Если движение головы было произвольным, это означало неприятие звука, узнавание или простую ориентировочную реакцию. Последнее было наиболее вероятно и наименее полезно. Комиссия попросит повторить тест в стандартных условиях. При повторе реакции, скорее всего, не будет. Ещё одна заметка в истории, ещё одна «неубедительная динамика».

Он вернулся в кабинет и составил протокол наблюдения. Не написал, что Кирилл отвернулся от звука. Написал: «Дважды зарегистрирован поворот головы после акустического стимула, с последовательным увеличением угла. Требуется слепая проверка».

Время было около двух ночи, когда пришло сообщение от Вадима.

«Испытание прошло. Навык сохраняется без обучения».

Марк прочёл дважды. Последний раз они встречались три месяца назад. Вадим рассказывал о переносе поисковых паттернов у собак, а Марк спорил с термином «перенос». Если после стимуляции животное научилось быстрее, это ещё не означало, что навык пришёл из другого мозга. Вадим принёс графики и два часа доказывал, что именно означает.

Под конец Марк спросил, можно ли так вывести человека из кататонии.

Вадим ответил: «Не этим протоколом».

Тогда Марку показалось, что главное слово — «не этим».

Он набрал номер.