Алеся Лисовская – Виверна. Пламя миров (страница 2)

– Лиена, – брат позвал меня, уткнулся лицом мне в бок и не сдержал рвущийся наружу звук, то ли крик, то ли вой.

– Хватит стонать! – рявкнул ловец. – Хватит, я сказал! Вы совершили покушение на мою жизнь!.. Нет, я просто не могу поверить. Вы отдаёте себе отчёт, в том, что произошло? И какие должны быть последствия? Вы понимаете, ЧТО… Я… ДОЛЖЕН… СДЕЛАТЬ?

Тишина. Мне казалось, что я слышу стук сердец и шелест скользящих и разбивающихся о столешницу слёз.

– Терри, – прошептала Мия, и у меня сжалось всё внутри, столько боли прозвучало в этом тихом слове, столько боли вырвалось из уст матери, прощающейся со своим сыном. – Лиена.

«Мама», – отозвалось моё сердце. Меня накрыло такой волной, что стало больно дышать. Я называла Мию тётушкой лишь потому, что все вокруг знали, жизнь мне подарила другая женщина, но Мия была мне настоящей матерью, лучшей из матерей. Я почувствовала её руку на лбу, её тепло. Вспомнила, как она пыталась защитить меня, закрывая собой, поняла, что отец толкнул меня у стойки специально – он хотел меня спрятать! Они все знали и никогда не говорили, что я – другая. Но никогда я не чувствовала себя чужой.

Как же это страшно умирать. Страшно оставлять тех, кого так сильно любишь. Свою семью.

– Нет, ну это просто немыслимо! – возмутился ловец, с трудом сдерживая нервный смех. – Мне кто-нибудь объяснит, зачем вы вырастили виверну, как родную дочь?

Глава 2. Отец. Исповедь

Я лежала на стойке, скорее догадываясь об этом по каким-то едва уловимым подсказкам (как падал приглушенный свет, где стояли родные, как они касались меня), чем зная точно. Сознание блуждало, то покидая моё тело, то возвращаясь. Не было сил даже открыть глаза. Но через закрытые веки я видела силуэты людей, неясными тенями они все были здесь – моя семья и человек, принёсший смерть. Никого другого я не ощущала рядом, должно быть посетителей давно разогнали.

Голос отца дрожал. Чтобы скрыть это, он прочистил горло:

– Однажды это должно было произойти. Только кто мог знать, что вы найдёте нас в этой глуши и что это случится так скоро. Я расскажу всё. Пусть это будет моя исповедь. Я ничего не скрою. Многоликий мне судья…

– Меня вырастила Агнес. Моя родная бабка. Лаской не баловала. Чтобы держать в узде, могла и огреть чем-нибудь, а-то и приказать высечь Эдвилу – единственному своему слуге. Должно быть оттого и я не прикипел. Уважать – уважал. Видел в зеркале и в манерах общие черты, подарки дарил на праздники – из дерева вырезал кораблики – от души. И она бережно хранила их. Стояли на видном месте, возле старинных картин и ваз из Заморья.

Говорить про родителей было непринято. Что о них говорить? Обоих похоронили. На кладбище я место знал, Агнес ходила к ним по выходным. Стояла на коленях, прижимая к глазам платок, потом запиралась в комнате, было слышно, как она вздыхает. Иногда просила бокал с вином покрепче. Если попадался ей на глаза, могла схватить, прижать к себе и долго держала. До сих пор помню запах её платьев. Она шептала: «Как ты похож на отца!». Не знаю, что лучше – когда она так прижимала меня к себе, что я боялся задохнуться и вскоре начинал вырываться, либо когда Агнес была не в духе и могла наорать, мол: «Что ты таскаешься без дела, как призрак?! Нечем занять себя – на кухню иди, хоть какой-то от тебя прок!».

Кулачки у неё были маленькие, руки тонкие, кожа синяя, как у несвежей куриной тушки. Она сжимала их, сотрясая воздух. Помню глаза её – распухшие, раскрасневшиеся, блеклые, влажные, каждая жилка видна. На груди висел медальон. Какой шум она подняла однажды, когда он закатился за кровать, пожар бы был – не так бы кричала. Иногда она разрешала мне сесть рядом и, теребя цепочку пальцами, говорила: «Здесь моё сердце!».

Со временем я понял, что ей больно смотреть на меня, и старался держаться подальше. По сути, я вырос на кухне. Кухарка – её звали Эми – была добра ко мне. С ней было весело, и она быстро обучила меня своему мастерству. Да и нравилось мне готовить. Когда подрос, ко мне стал приходить учитель. Агнес поощряла мои успехи в учёбе и давала денег на «ярмарку».

Когда Агнес умерла, я был ещё молод и, что скрывать, глуп. Мне достался дом и небольшая сумма в наследство. Эдвил не стал мне служить, а Эми решила остаться. Мне казалось тогда, что вот наконец – сейчас заживу, но деньги разлетелись быстро. Я сам не понял, как это вышло.

Воистину я думал тогда, что впереди меня ждёт безбедное блестящее будущее, а началась чёрная полоса. Ко мне пришёл друг, Версен, и предложил открыть лавку на ярмарке. Сначала торговать выпечкой и овощами, а потом привезти из Заморья ткани и украшения. Его брат, Килар, как раз собирался в путешествие. Нужны были деньги. Я заложил дом.

Мы с Версеном были полны надежд. Эми помогала нам во всём, и через неделю после отплытия корабля, наша лавка на рынке уже приносила прибыль. Беда пришла позже. Мы ждали возвращения Килара, считали дни и честно платили налоги. Как-то в конце дня Версен поймал за руку воришку – щуплый пацан смотрел из-под бровей, не вырываясь и царапаясь, как малолетки. Ему было лет тринадцать. Помню его волчий взгляд – глаза тёмные, как бездна, кожа чёрная от солнца, волосы в кучеряшках под грязной шапкой, руки подраны. Версен думал, мальчишка будет просить, умолять его отпустить, но тот просто молчал. И смотрел так… с вызовом. Нужно было отпустить его. Да и взял он всего лишь пару хлебных лепёшек. Пусть бы шёл себе.

Шайка воришек промышляла на ярмарке всегда. Никто их не трогал. Лишнего они не брали. В банде были одни сироты да те, у кого родители немощны. Частенько помогать брались: мешки принесут, гниль переберут, сети расправят, рыбу потрошат, любой работе рады – да никто не платил малышне, едой отдавали. Закрывали глаза на воровство.

Да вот зацепил Версена этот взгляд. Он мальчишке руку завернул, а потом толкнул его, так что тот в грязь упал. С лепёшками вместе. Мальчишка молча встал и хлеб поднял. И стал его есть, волком глядя на нас. Как земля на зубах хрустела, нам слышно было. Тогда Версен подскочил к пацану, замахнулся, краснея от гнева, а я и сделать ничего не успел. Воришка тенью метнулся прочь. Только взгляд его запомнился мне, виделся до самой ночи. Тёмный омут, бездонный, упрямый.

Мы с Версеном не разговаривали больше в тот день. Я не знал, что сказать.

О мальчишке мы успели забыть – стёрлись из памяти его черты и взгляд этот треклятый, как где-то через месяц лавка наша сгорела. Со всем товаром, что был.

Я примчался на ярмарку утром. Мне уже доложили, но я поверить не мог, пока сам не увидел. Всё сгорело. Чёрные огрызки стен торчали из пепла мрачной Короной Смерти. Прямо на земле, у той самой лужи, сидел Версен. Он узнал о пожаре раньше, чем я. Руки у него были обожжены и в саже, он пытался разгребать завалы. Да нечего уже было спасать.

Я сел рядом. И мы молчали. Люди сновали мимо нас, словно не замечая. Так прошёл день.

Корабль, которого мы так ждали, не вернулся. Он подвергся нападению пиратов. Несмотря на то, что от них удалось отбиться, незамеченная вовремя течь привела к тому, что корабль затонул, утянув на дно не только богатства Заморья, но и весь экипаж. Спастись удалось лишь одному моряку. Он прибыл в город месяц спустя и рассказал, как всё было.

Наутро его нашли мёртвым. Люди были злы. Таких как я, потерявших всё, оказалось немало.

Версена я больше не видел. И только много месяцев спустя узнал, что последним моряком был Килар.

Дом у меня забрали, запретив даже входить в него, чтобы собрать вещи. Ведь я заложил его вместе со всем, что было внутри. У старой Агнес скопилось много дорогих вещей. Помню испуганные глаза Эми. Тайно пробравшись к ограде на заднем дворе, она передала мне плед, немного еды и все деньги, которые смогла найти, включая свои. Она целовала мне руки и плакала, как плакала бы мать, прощаясь.

К зиме я растерял все свои связи, потерял всех, кого считал уж если не друзьями, то надёжными людьми. Я был так зол, столько отчаяния и желчи скопилось во мне, что никто не брал меня на работу. Я стал нищим. Никому не нужным существом, которого и человеком-то сложно назвать. Я дошёл до того, что если бы мне кто-нибудь бросил под ноги хлеб, я ел бы его с лошадиным дерьмом, не то, что с родной землёй.

Ту ночь я помню, как вчера. Пришла зима. Я забыл, когда ел в последний раз и жил на улице. Прохожие не узнавали меня, так отросли мои волосы и борода. Ни следа не осталось от меня прежнего. Ни снаружи, ни внутри. А ещё я ненавидел Версена. Мне казалось, попадись мне он на пути, я задушил бы его своими руками. Он отнял у меня всё. И сбежал, как крыса. То ли решил, что это я убил Килара, а может и сам приложил к этому мокрому делу руку, забрав у брата что-то ценное. Кто знает, что мог прихватить Килар, спасаясь с тонущего корабля. Покойники не говорят.

Выпал снег. Уже не первый, но этот не таял. Ночь обещала быть холодной, и я заходился в кашле. Чувствовал, смерть где-то рядом, мне недолго осталось. Совсем. Эта ночь будет последней. Моё тело заледенело настолько, что почти не слушалось. Синие пальцы с полопавшейся кожей было бесполезно греть дыханием. И тогда я увидел девочку. Не знаю, откуда она взялась.

На ней была тёплая одежда – шапка, шубка, шарф, сапоги. Казалось, кто-то забыл её на дороге. Где-то поблизости должны были быть родители, но никого не было. Я наблюдал за ней, словно хищник. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что это мой шанс.