Алена Сказкина – Хроники Раскола (страница 48)
— Пытки, — закончил вместо затихшего ученого Ровер, смотря мне в глаза. Взгляд командора теней по-прежнему ничего не выражал. Эсса равнодушно отвернулся, направился к выходу. — Я позову ваших учеников, мастер. Делайте все, что сочтете нужным. Но постарайтесь обойтись без непоправимого ущерба.
***
У боли нет времени, нет разума и смысла.
Зато у нее есть звук. Свист рассекающей воздух плети. Сердитое шипение огня. Назойливое жужжание повторяющихся раз за разом вопросов, ответы на которые не принесут блага. Но молчать в какой-то момент становится невозможно. Перед кавалерийским натиском боли рушится все — ментальные щиты, воля, упрямство. У меня выдирают власть над телом и разумом — то, что не призн
У боли есть цвет. Алая вьюга обжигающих искр застит глаза, то сливаясь в сплошное колышущееся, как желе, пятно, то распадаясь на отдельные пульсирующие осколки, сквозь которые вырисовываются зыбкие сумерки окружающего мира — тесное пространство палатки, тусклый блеск голодной до мук стали, хищное подмигивание углей в жаровне, серые пустые пятна лиц.
Голоса. Приказ.
— Достаточно. Вряд ли он знает больше, чем рассказал. Позовите целительницу.
У боли есть вкус — пота, крови, слез. Солено-сладкий, металлический, тошнотворный. В пересохшем разорванном криком горле обосновался, растопырив иголки, еж. Глоток теплой воды кажется небесным нектаром и одновременно пробуждает позывы к рвоте.
— Тише. Не спешите.
Прикосновения ловких умелых рук живительно прохладны. Под их целебным напором алая вьюга, захватившая мое тело, неохотно отступает, собирается в точки — на кончиках пальцев, в вывернутых цепью запястьях и плечах, полосами подсохших, стянувших кожу корок и ожогов на спине и ногах — там, где дарили жестокие поцелуи плеть и раскаленная сталь.
Пелена на глазах проясняется, дает разглядеть лицо — немолодое, с кривой складкой губ. Окаменевшее, без малейшего следа сочувствия. Женщина ненавидит меня, но делает свою работу и делает на совесть. Потому что таков приказ эссы.
— Спите, — мягкие пальцы касаются висков. Целительница, чьего имени я никогда не узнаю, отворачивается, сухо сообщает. — Я закончила.
Шуршание цепи. Долгожданная до муки свобода в онемевших руках и спине. Голая утоптанная земля кажется мягче и желаннее пуховой перины.
Мир снова расплывается, падает в черную бездну. Но на этот раз в ней нет жалящих алых искр.
Зато звучат голоса. Глухие, теряющиеся среди липких тенет, опутавших истерзанный разум.
— Рик... Хаос, вечный, нетленный! Кто посмел отдать подобный приказ?!..
Я тщусь проснуться, предупредить Цвейхопа, чтобы убирался, прежде чем эсса Лэргранд или его когти вернутся. Птенцу... вчерашнему птенцу, ведь брат должен был обрести крылья, не надо рисковать и приближаться к отступнику. Гнев Аратая не пощадит никого.
Я хочу спросить о матушке, исходе боя, Вьюне.
Но не могу выговорить ни слова. Не могу открыть глаза, разобраться, сон это или явь?
— Цвейхоп, не хочешь объяснить, что ты тут делаешь?
— Дядя...
Рассерженное шипение.
— Дурак ты, мальчишка, и действуешь безрассудно! Живо проваливай, пока никто не заметил!
Я благодарен Марелону, что он выгнал Цвейхопа. Но почему дядя сам не спешит покинуть палатку?
Прикосновение тяжелой ладони ко лбу.
— Потрепала тебя жизнь, малыш.
— Марелон, что происходит?
— Это же я собирался спросить у тебя, брат, — я впервые слышу злость в голосе вечно спокойного и рассудительного мастера. — Мыслимое ли дело, драконам опускаться до кровавых игрищ людей? Ради клана и Древних мы убиваем без сомнений, но никогда не унижались до наслаждения агонией жертвы. Драконы всегда были воинами, но не палачами.
— Предатели не заслуживают сострадания.
— Предатели? А не задумывался ли, что, может статься, именно ты предал Риккарда, когда поспешил отказаться? Неужели ни мгновения не сомневался, что случившееся было просто чудовищной ошибкой?
— Я думал, мы закрыли вопрос. За ошибки птенца расплачиваются его родители, за ошибки воина — товарищи, за ошибки эссы — весь клан. Настало время отвечать за сделанный выбор.
— А кто расплатиться за ошибку отца, не разобравшегося, что творится на душе его ребенка? В отличие от тебя, дорогой братец, твой сын никогда не обвинял в своих промахах других.
— Довольно, Марелон. Ты забываешься!..
Я собрался с силами и наконец вынырнул из омута сна.
Поморщился. Свет проникал сквозь откинутый полог, слепил глаза, превращая замершего у входа дракона в неясную тень.
— Очнулись?
Солнце высоко висело над горизонтом, заливая истоптанную копытами, изуродованную магией степь. Несколько повозок, запряженных меланхоличными волами, катились по полю, собирая мертвых.
Игнорируя боль в потревоженных ранах, я уселся, скрестив ноги, на набитом соломой матраце — кто-то заботливо перенес меня и даже укрыл тонким шерстяным пледом. Положил скованные руки на лодыжки. Оперся спиной о столб, у которого провел несколько не самых приятных часов. Хмуро, испытующе взглянул на Ровера.
— Намереваетесь продолжить вчерашние... забавы, эсса Лэргранд?
— В произошедшем вчера вините себя и собственное упрямство, — сухо отозвался дракон. Он посторонился, пропуская двух женщин: служанку, поспешившую бросить поднос на пол и уйти, и целительницу. При запахе еды меня замутило, но я понимал необходимость беречь силы.
— У вас один час, — предупредил эсса, задвигая полог.
Жрица кивнула, показывая, что услышала. Я, слегка наклонив голову, наблюдал за скупыми отточенными движениями. Лекарка вытащила из сумки, расставила перед собой склянки, принялась намешивать в ступке зеленоватую едко воняющую мазь. Она молчала, полностью сосредоточившись на немудреном занятии, и даже не смотрела в мою сторону.
Минуты осыпались одна за другой.
Закончив с приготовлениями, жрица, по-прежнему не поднимая глаз, принялась легкими прикосновениями наносить лекарство на кожу — умело, устало и совершенно равнодушно, будто перед ней находился предмет интерьера. Сколько я не пытался, мне не удавалось поймать ее взгляд.
— Как вас зовут?
Она безучастно и методично обрабатывала раны. Холодные прикосновения лишали чувствительности, а вместе с ней уходила боль.
— Как вас зовут? Если у меня появится возможность отблагодарить вас, я хотел бы знать имя той, чьему милосердию обязан исцелением.
На этот раз она ответила.
— Я надеюсь, вы еще проклянете мое милосердие, командор. Повернитесь.
Завершив работу, она так же отстраненно собрала лекарства и удалилась. Я проводил взглядом гордо выпрямленную спину, острые расправленные плечи, в чьих линиях сквозил неприкрытый вызов, потянулся к плошке с едой. Вкуса пищи я не ощущал, бездумно пережевывая и глотая.
Вернулся эсса Лэргранд. Принес сверток с одеждой
Длинная цепь свернулась кольцами на земле, короткая по-прежнему соединяла кандалы на запястьях оскорбительным напоминанием о моем бесправном положении. Плащ пришлось накинуть прямо на голые плечи и зашнуровать на груди, чтобы не сваливался.
— Альтэсса приказал доставить вас в Капитолий, — плотная повязка легла на глаза, погружая мир в непроглядную тьму. — Надеюсь, вы… или лорд Кагерос не создадите мне проблем. Последствия будут… непривлекательны.
Я промолчал. Цепкие паучьи пальцы схватили под локоть, направляя к выходу. В лицо ударил ветер с полей, принес влажное дыхание реки, пьянящий аромат цветов, сладковатый запах навоза и мертвечины. Я замешкался, «посмотрел» в небо, ощущая тепло солнечных лучей на коже. Шелестела трава, фыркала лошадь, запряженная в повозку. Чуть слышно дышал присоединившийся к нам эскорт.
— Зверь...
Подчиняясь прикосновению, я пошел вперед. По спине колючими мурашками бежал шепот — испуганный, растерянный, недоверчивый, торжествующий.
— Демон льда... Зверь... Демон льда пал!
***
Что чувствует вещь, которую везут из одного места в другое? Сожалеет ли о брошенном позади доме, привычном, а потому внушающем чувство спокойствие и защищенности, лежавших рядом товарках, с которыми хорошо помолчать о своем, вещичьем? С надеждой и нетерпением ждет конца путешествия, чтобы познакомится с новым миром, где ей отныне предстоит обитать? Скучая, считает дорожные версты? Или же ничего, потому как глупо приписывать обычной вещи человеческие чувства.
Что чувствует дракон, с которым обращаются как с вещью — ценной и хрупкой, но не заслуживающей иного, кроме равнодушного удовлетворения насущных потребностей в тепле, отдыхе и пище?
Дни сливались в один затянувшийся сон, наполненный скрипом рессор, фырканьем лошадей, приглушенными смехом и разговорами снаружи кареты, из которых иногда удавалось разобрать пару слов. В моем присутствии конвоиры по большей части молчали, ограничиваясь редкими распоряжениями, завуалированными под вежливые просьбы.
Повязку с глаз не снимали даже ночью. В Пламени птенцам приходилось тренироваться жить вслепую и даже вести бой, но никогда до этого я не лишался зрения на столь длительный срок. Я начинал лучше понимать Вьюну, обреченную на вечное прозябание во тьме.
Вкупе с невозможностью использовать магию для ориентации в пространстве и сковывающими руки кандалами слепота рождала противное ощущение ущербности. Впрочем, даже в таком положении имелись «плюсы»: больше не требовалось ломать голову, рассчитывая ходы противника и собственные; меня не занимали миллионы насущных вопросов по обеспечению армии провизией и фуражом, наведению дисциплины, ради которых командора иной раз поднимали посреди ночи; с плеч свалился колоссальный груз ответственности за других и себя. Раны, беспокоившие поначалу, под чутким наблюдением приходящей утром и вечером целительницы давно зажили. В какой-то момент я даже начал получать извращенное удовольствие от своего «отдыха».