Алена Шашкова – Истинная декана. Дочь врага. Академия Лоренхейта (страница 24)

Поднимаю глаза и ловлю на себе взгляд его черных глаз, в которых за мраком плещется что-то совсем иное.

— Мятное печенье — самое любимое, — произносит он. — Как и мятный чай. А еще абрикосовое варенье. Жаль, не догадались его сюда принести. А теперь садись, ешь.

Он отпускает меня и пододвигает чашку и коробку ближе ко мне, сам устраиваясь на второй стул.

Тишина оказывается неловкой, но не такой, как висела между нами с Ругро наверху. Эта светлая, отдает мятным ароматом и кислинкой травяного чая. Она не требует, чтобы ее непременно нарушили, скорее, терпеливо ждет, когда кто-то из нас решится сделать это.

— Я начну с того же, Кассандра. Ты не была на моей практике, — первым оказывается Ругро. — И как я понял, не собиралась идти на индивидуальную тренировку.

Он не спрашивает, он, как карты, раскладывает передо мной факты. Поэтому все, что мне остается, — это потупить взгляд и кивнуть. Ведь он даже не уточняет почему: он сам это признал и даже извинился.

— Но твой взгляд и… состояние, — продолжает куратор, — сказали мне о том, что ты вляпалась в очередные неприятности. Кассандра, я не всемогущ, и не смогу уберечь тебя от проблем, если не буду о них знать. Где ты была?

Отставляю чашку и кусаю щеку. Самое правильное — рассказать ему. Потому что страдают фамильяры, а сама я точно не смогу ничего сделать, только смотреть, как Флофф их лечит. А что, если однажды раны будут такие, что фамильяр вернется в эфир? Тогда студентка останется без фамильяра, а, значит, будет иметь проблемы с магией.

Я-то знаю, каково это. И даже если она по глупости сама к этому пришла, это все равно очень печально.

Нервно переплетаю пальцы, облизываю губы и набираю воздух в грудь. Но как только я пытаюсь рассказать, вытолкнуть из себя хоть слово, горло болезненно сжимает, а изо рта вырывается лишь сиплый стон.

Глава 31

Кажется, что я плыву в черном, густом киселе. Любое движение, даже вздох, кажется неимоверно тяжелым, как будто меня окутывает связывающее плетение. И в тот же момент к горлу подкатывает ужас, подгоняемый воспоминаниями.

Тьма-слабость-новый отцовский эксперимент. Каждый раз после этого он подводил меня к зеркалу и показывал, насколько я стала “лучше”. Тошнит.

Ужас.

Отчаяние.

Задыхаюсь.

“Дыши! Не думай сдаваться!” — пробивается сквозь гулкую пелену знакомый до тепла в солнечном сплетении голос, требовательный и полный беспокойства.

Он как будто пытается прорваться сквозь плотный слой тьмы, но, так же как я, тонет в нем. Только он-то остается где-то на поверхности, а меня словно утягивает все глубже.

Чувствую, как магия тонкой струйкой вытекает из тела. Надо же, я действительно научилась чувствовать потоки своей силы.

“Какого Ярхаша?! Что ты сделал?” — еще один голос, от которого становится чуть светлее. В нем все та же тревога, а еще возмущение. Только я почему-то уверена, что это возмущение направлено не на меня.

Мне хочется тянуться к этим голосам, как будто это было самое лучшее, что со мной случилось в жизни. И уже за то, что оно было я благодарна.

Я бы даже, наверное, улыбнулась, если бы могла хотя бы вздохнуть. Но от нехватки воздуха и темнота начинает расплываться цветными кругами, голоса превращаются в гул, а я перестаю вообще что-либо ощущать.

— Я постаралась стабилизировать потоки с помощью пары связующих артефактов, — произносит женский голос где-то на границе моего сознания. — Но любое серьезное волнение может…

— Знаю, — перебивает низкий голос, в котором сквозит боль, смешанная с яростью.

Почему-то это вызывает тревогу. Появляется ощущение, что это я делаю больно человеку. А я не хочу, но не могу ничего изменить. Попытка открыть глаза или что-то сказать растекается по телу жидким огнем, заставляющим полыхать изнутри все те “улучшения”, что вживлял в меня отец.

— Тогда постарайся… Нет, Кассандра! — испуг в голосе женщины удивляет, но конец фразы сгорает все в том же жжении.

Дневной свет режет по глазам своей чистотой и яркостью после всей тьмы, в которой я успела побывать. Но именно это позволяет расслабиться и помогает успокоиться: отец будил меня всегда в полумраке, зная, что так просыпаться легче. Значит, я не вернулась в свой личный ад.

Все, что произошло медленно, маленькими кусочками мозаики собирается в памяти. Бои фамильяров, разговор с Ругро, мятное печенье и невозможность вдохнуть.

Шорох справа заставляет меня вздрогнуть и перевести туда взгляд.

— Вы… — вырывается хриплым стоном из горла.

Во рту пересохло, даже вязкую слюну сглотнуть тяжело.

— Кассандра, — выдох, полный облегчения с одной стороны и волнения — с другой.

Ругро одним слитным движением оказывается рядом, помогает мне приподняться и подает стакан с водой.

Кажется, я вкуснее ничего и никогда не пила! Сладость чистой прохладной воды растекается по языку, словно подпитывая меня. Чувствую себя сейчас как лист, все прожилки которого наполняются влагой и помогают принять упругую форму.

Когда я, наконец, отрываюсь от стакана, Ругро забирает его и подкладывает мне под спину подушку так, чтобы я могла находиться в полусидячем состоянии. Он делает это не спеша, аккуратно, придерживая меня, словно хрупкий и очень дорогой сосуд. Но при этом находится так близко, что я ощущаю его терпкий аромат. И… рада этому.

Ругро отстраняется и отходит к открытому окну, поворачиваясь ко мне спиной, словно ему сложно на меня смотреть. Но я успеваю заметить следы недосыпа в виде темных кругов под глазами, из-за которых взгляд Ругро кажется потусторонне-черным, и заметную щетину, которая подчеркивает полосу шрама на щеке.

— Сколько? — задаю вопрос я, глядя на напряженную спину своего куратора, обтянутую тонкой шелковой тканью черной рубашки.

— Пять дней, — произносит Ругро, повергая меня в шок.

Ярхаш, а ведь я так и не рассказала ему, что…

— Молчи! — резко оборачивается он, будто прочитав мои мысли.

В его глазах привычная жесткость, будто и не было того разговора в библиотеке и чая с печеньками. Будто он не извинялся и не рассказывал, что любит мятный чай. Будто то, что я в тот момент тогда чувствовала — лишь моя иллюзия или сон, который подкинула темнота.

— Но…

— Кассандра, — сквозь строгость пробиваются нотки беспокойства. — Мы не смогли понять, что за плетение или заклятье на тебе, поэтому не смогли его убрать. Еще одна попытка сказать то, что ты хотела мне тогда рассказать, может убить тебя, поэтому молчи.

Закусываю губу, ловя на себе темный взгляд Ругро. Его кулаки сжимаются до побелевших костяшек. Куратор прикрывает глаза и прижимает веки пальцами, словно пытаясь прогнать усталость.

— Может, я попробую написать?

— Нет, — отрубает он. — Мы не будем рисковать. В академию вызваны ищейки, они займутся этим. А теперь отдыхай.

Ругро кидает на меня еще один взгляд, в котором я чувствую тяжесть, сочувствие и вину. Неужели ему так неприятно на меня смотреть? Дверь хлопает, но не закрывается плотно, а отскакивает, ударившись язычком замка.

В груди что-то с болью сжимается, а во рту становится кисло от обиды и сбывшихся страхов. Ругро снова стал букой, хотя мне так хотелось надеяться…

— Ну наконец-то, Кассандра, — восклицает Курт, входя в палату. — Как же ты нас всех напугала!

Она тут же оказывается рядом, на моей кровати и берет меня за руку. Я улыбаюсь ей, стараясь за этой улыбкой спрятать те чувства, которые Ругро оставил шлейфом после себя. Не уверена, что у меня получается, потому что Курт поджимает губы, глядя на меня, и наклоняет голову набок.

— Не обижайся на него, — вздыхает она. — Он… Я не могла его прогнать даже поспать и поесть. Мы не были уверены, что твоя… система справится с происшествием. Я никогда не имела дела с подобным, поэтому все, что смогла — это найти пару нестабильных переходов и компенсировать их дополнительными артефактами. Они небольшие, тебе не должны мешать, но… их пока нельзя снимать.

Выслушиваю ее слова с ледяным спокойствием: два артефакта, да еще и надетые сверху, а не вживленные — это такая мелочь. Больше меня интересует, что меня ждет дальше.

— Меня исключат из академии?

— Великие праотцы! — округляет от удивления глаза Курт. — С чего ты это взяла?

— Наверняка это лишние, никому не нужные проблемы. Зачем вам проблемная студентка?

Мысленно готовлюсь к тому, что тетя Фирра с радостью отдаст меня на блокировку, а потом в пансион, где я и проведу остаток никчемной жизни.

— Глупости не говори, Кассандра, — оскорбившись, говорит Курт. — И если кто-то когда-то позволил тебе чувствовать себя никому не нужной, то это у того человека проблемы, а не у тебя.

Она проводит по моей щеке рукой и заправляет прядку волос за ухо. Глаза щиплет, потому что к ним подступают колючие слезы, которые я безуспешно пытаюсь скрыть.

— Тогда что со мной будет?

— Пару дней тебе придется побыть здесь, чтобы я убедилась в стабильности твоих внутренних потоков, — вздохнув, говорит Курт. — Если бы у тебя был фамильяр, было бы проще: этот вопрос можно было бы переложить на него. Но, увы.

Я киваю, кусая щеку. Курт касается меня парой кристаллов, которые достает из кармана, что-то записывает и встает, показывая, что осмотр закончен.

— Тебе нужно отдохнуть и постараться не волноваться, — говорит Курт, выходя из комнаты, замирает на пороге и добавляет: — И еще. Ни в коем случае, даже намеком не говори никому про то, что хотела рассказать профессору Ругро. Даже ищейкам, которые наверняка будут с тобой разговаривать. Мы не знаем, как действует плетение. А мы все, включая твоего куратора, очень хотим, чтобы ты была жива и здорова.