Алена Реброва – Становясь легендой (страница 25)

Вмешиваться Валдис не посмел: никто не должен мешать инквизиторам выполнять волю своего бога. Но увиденное сильно обеспокоило его, и воин отправился в архивы Церкви, чтобы перечитать священные писания. Он надеялся найти что-нибудь, что объяснило бы, для чего инквизиторам потребовался маг, который и так уже в тюрьме. Однако, в писаниях воин так ничего и не нашел.

Мучаясь неясными подозрениями, Валдис решил заглянуть в один из трактиров города, где частенько можно было застать отдыхающих от службы церковников. Там он встретил молодого ученика-инквизитора, которому едва стукнуло двадцать два, и тот пил так, словно намеревался уйти из жизни. Кожа у этого юноши была сильно воспалена, ее покрывала сетка красных шрамов, отливающих синим.

Как выяснилось, он оплакивал своего товарища, погибшего на последнем ритуале. Что это был за ритуал, в котором участвовали непосвященные белые совы, и почему молодой инквизитор погиб, юноша не осмелился рассказать даже когда имени своего уже вспомнить не мог. Валдис помог ему добраться до кельи и больше его не видел.

После увиденного в мысли воина закрались первые догадки, пока еще смутные, почти бессознательные, однако они не давали ему спать ночами.

Темные маги продолжали исчезать, солдаты умирали от неизвестной болезни. Без вести пропал королевский лекарь. Бывая в трактирах недалеко от церкви, Валдис часто замечал молодых сов со смертельно бледными лицами – чистыми, либо со страшными шрамами. Некоторые из них спустя месяцы пропадали.

Воину казалось, он стал свидетелем чего-то страшного, чего-то, что происходит у всех прямо под носом, но чего никто не видит. Ниточек, которые могли бы привести его к ответам, не было, но чуть больше, чем через месяц, Валдису пришлось вспомнить о разговоре с молодым инквизитором.

Исследуя Нижний город в поисках матери одного из заключенных воришек-леннайев, воин наткнулся на обезображенный труп, прибившийся к берегам большой сточной канавы. Тело оказалось изуродовано так сильно, что невозможно было определить даже расу, однако кое-что Валдису все-таки удалось разобрать: он узнал уродливые шрамы на лице, какие встречал у некоторых инквизиторов.

С тех пор воин не сомневался, что все идет из церкви. Он не знал, с чем это связано и чем может кончиться, но нутром чуял, что происходящее в Железном нагорье, в тюрьмах, в кельях инквизиции, возможно даже в Конево, – что все это имеет одни корни.

И вот, сегодня у Валдиса была возможность убедиться в этом. В Нижнем городе нашлись люди, которые могли бы ответить на его вопросы.

Многие талантливые лекари в Нейвере были вынуждены прятаться в трущобах: магам без лицензии, даже светлым, было запрещено работать открыто. Выдать лицензию могла только Церковь, но получали ее, разумеется, только люди.

К одному из таких лекарей собирались целыми десятками, вокруг его жилья даже образовался свой квартал. Впервые Валдис пришел туда за помощью или советом, как приходил уже ко многим лекарям, но то, что он услышал от больных в очереди, сильно заинтересовало его: оказывается, лекарь укрывает у себя «беглую больную птичку». Речь, разумеется, шла об одном из послушников ордена инквизиции.

Несколько дней воин наблюдал за кварталом и лекарем, но больше так ничего и не узнал. Валдису только и оставалось, что записаться у помощницы лекаря на прием, ведь в качестве больного он сможет проникнуть в лачугу доктора, где наверняка и прячется инквизитор, и задать тому несколько вопросов. Только желающих попасть к врачу было слишком много, помощница назначила Валдису время только через несколько дней.

Теперь воин уверенно шел в сторону хижины, где жил лекарь-слевит. Валдис спускался все ниже и ниже в трущобы, стараясь не упасть на скольких кирпичах и не касаться лишний раз стен, покрытых слоем прозрачной слизи, источающей гнилостный запах. Из-за крыш домов, перекрывающих друг друга, и узких улиц, на которых и вдвоем-то было не пройти, воздух в Нижнем городе застаивался, годами вбирая в себя всевозможные запахи.

Люди и нелюди здесь встречались редко, они предпочитали отсиживаться в самых темных углах убогих хижин и лишний раз не высовываться. Потому в трущобах всегда было очень тихо – так тихо, что Валдис слышал собственное дыхание. Поэтому подозрительные звуки, идущие от квартала лекаря, воин услышал задолго до того, как вышел на нужную улицу. Не было ни криков, ни выстрелов, только треск, какой бывает, когда ломают сухие доски.

Валдис замедлил шаг и пошел осторожнее, стараясь держаться мест потемнее. Когда он выглянул из-за стен на нужную улицу, увидел толпу людей в белых накидках с перьями на плечах: они разламывали остатки того, что оставалось от пристанища доктора. На земле неподалеку от них лежал труп, накрытый тяжелой тканью. По очертаниям – плотное тело слевита.

Когда белые совы закончили, они собрались поджечь остатки хижины, но один из них заметил, что тогда люди, живущие вокруг, задохнутся от дыма.

– Лучше обыщем все лишний раз, чтобы наверняка ничего не осталось, – сказал он.

Остальные нехотя согласились.

Валдис обошел квартал и укрылся на соседней улице. Дождавшись, пока белые совы уйдут, он вышел к развалинам, чтобы внимательно их изучить.

Ни следа больных, которые еще пару дней назад сидели тут десятками, все вещи, какие были, – поломаны, порваны или разбиты. Ни одного клочка бумаги. Хилые деревянные перегородки, которые служили лекарю кабинетом и спальней, превратились в щепки.

Валдис внимательно осмотрел каждую мелочь, но инквизиторы поработали на славу: ничего не осталось. Воин тщетно переворачивал доски и вглядывался в клочки тканей.

Но, когда уже собирался уходить, он посмотрел на другую сторону улицы, где раньше лежал труп, накрытый тканью. Там на земле он обнаружил темнеющий предмет.

Неясно, как инквизиторы могли пропустить его, – возможно, он был зажат в руке мертвеца и выпал только когда его уносили.

Воин подошел к тому месту, наклонился и прежде, чем взять находку, долго изучал ее. Затем он намотал плащ на руку и поднял странную вещицу, стараясь не касаться ее кожей. Валдис опустил ее в сумку и быстрым шагом пошел прочь из Нижнего города.

Сердце воина бешено колотилось.

Тем временем Есень с Аленикой, вооружившись тряпками, метелками и ведром воды, боролись с пылью, десятки лет копившейся на чердаке «Выдры».

Пару дней назад Акива загорелся идеей обустроить третий этаж. Он еще не решил, будут там спальни подешевле или подороже, да и денег на ремонт у него не было, но место рыжий леннай решил расчистить заранее.

Аленике, имеющей настоящую страсть к красивым платьям с расшитыми подолами, пришлось ради такого дела переодеться в серую одежду служанки, чем нелюдь была не очень-то довольна. Волосы она спрятала под косынку, чтобы пыли на них летело поменьше: отмыть от нее шевелюру, достающую почти до пяток, будет не так-то просто.

Есень, который потому и подался в музыканты, что терпеть не мог дела по хозяйству, только изредка перекладывал вещи с места на место. Он болтал без умолку и надеялся, что ответственная нелюдь, заслушавшись, сделает всю работу за него.

– …Знаешь, ты никогда не рассказываешь о своем детстве! – говорил бард, лениво наблюдая, как девушка деловито раскладывает содержимое очередной коробки по трем корзинам – «оставить», «выкинуть» и «показать Акиве». – А мне ведь кажется, что там много интересного! Ну не может быть не интересно в лесу леннайев!

– Мне немного грустно вспоминать об этом, – произнесла нелюдь, ее уши дрогнули.

– Брось, столько лет прошло с тех пор, как ты с людьми! – воскликнул бард. – Я тебе сотню раз рассказал о том, как ушел от родителей-пахарей на поиски славы, даже Валдис рассказал нам о том, как кутил по молодости! А он, между прочим, опозорил род, бросив свою невесту перед венцом, и, лишившись денег отца и титула, вынужден был идти в военные… не самая похвальная биография, и все же он ее рассказал. Ну, я так хочу узнать, как живут дикие леннайи! Расскажи о каком-нибудь интересном событии из детства.

Разумеется, бард понятия не имел о том, что родителей девушки жестоко убили у нее на глазах и что сама она до сих пор скрывается не только от глаз Клевора, но и от сородичей. Есень знал только то, что знал любой, хоть раз взглянувший на Аленику, – она выросла не с людьми. Как нелюдь ни старалась, нет-нет, да и проскальзывало в ее мимике, жестах и речи нечто такое, по чему сразу отличаешь диких. А то, как она иногда озиралась по сторонам, вздрагивала при появлении незнакомцев и с каким рвением ходила в церковь по последним дням недели, заставляло думать, будто бы девушке есть, что скрывать и что замаливать.

Про себя Есень полагал, что Аленика ушла из лесов, потому что ее родители захотели для дочки лучшей жизни, чем в гнезде на дереве, а извечную настороженность он объяснял огромными ушами. Будь у него такие уши, Есень и сам бы от всего подряд шарахался: еще бы, когда слышишь даже дыхание людей на другом этаже!

– Это вы, люди, дикие, – фыркнула Аленика и ее уши снова дрогнули, заставив Есеня улыбнуться. – Ладно, расскажу одну историю. Меня в детстве часто отправляли собирать ягоды. Однажды, собирая малину, я встретила большого медведя, но он меня не тронул.