Алена Егорова – Гарден (страница 7)

Серафима шла медленно, но уверенно, держа Алису под руку. Агата шагала рядом, с корзиной в одной руке и пледом в другой.

Когда они вышли на пляж, солнце уже было высоко. Море – спокойное, светлое, с ленивыми волнами. На песке лежали водоросли, ракушки и целая коллекция щепок, выброшенных после ночной бури.

Они расстелили плед на чуть влажном песке, устроились молча, как старые спутницы, уставшие говорить.

Алиса смотрела на линию горизонта.

– Всё это… странно, – сказала она, наконец. – Но чем больше думаю, тем больше кажется, что ничего сверхъестественного в этом нет. Ни в подвале, ни в тетрадях, ни в тени, которую кто-то увидел в тумане.

– Согласна, – кивнула Агата. – Я в это не верю. Точнее, не хочу верить. Дневники – просто дневники. Может быть, Серафима писала, чтобы не сойти с ума. Или кто-то из семьи. Иногда проще придумать, что сестра ушла в лес и стала чем-то… особенным, чем признать, что она утонула. Или умерла глупо. Одиноко. Например, спасая лисицу.

– Лисицу? – Алиса повернулась к ней.

– Почему нет? Я бы спасала. И Лили, говорят, была такая. Дикая. Упрямая. Живая. Это почти всегда опасно.

Они замолчали. Серафима смотрела в сторону, будто слушала музыку, звучащую только ей.

– Может, все эти истории – это просто попытка найти смысл в бессмысленном, – добавила Алиса. – Чтобы потеря не казалась такой бесполезной.

– Может, – ответила Агата. – Но это не делает их менее важными.

– Почему?

Агата посмотрела на неё. Глаза – серьёзные.

– Потому что кто-то должен эти истории хранить. Даже если они – фантазия. Даже если это просто форма боли. Если их никто не услышит – они исчезают. А вместе с ними – и люди, которых уже никто не помнит.

Порыв ветра сорвал с берега песок и унес его в сторону воды. Волна накатила мягко, подступая к краю пледа.

Серафима вдруг сказала:

– Мне всегда казалось, что Лили исчезла не потому, что умерла. А потому что мир был ей тесен. И она ушла туда, где могло быть больше.

Они не ответили.

Море шумело. День был ясный. И в этой тишине, в этом спокойствии, не было ничего мистического. Только память. Только догадки. Только – жизнь, как она есть.

После прогулки они вернулись домой уставшие, но удивительно лёгкие.

Солнце заходило медленно, освещая стены тёплым янтарём. Серафима, к удивлению всех, попросила горячего чаю и сама разложила шарфы в прихожей. Агата отправилась на кухню греть чайник. А Алиса, не говоря ни слова, пошла к двери в подвал.

Там всё ещё лежали дневники. Записанные, обёрнутые в бумагу. Несколько коробок с вещами. Один старый шарф, серый и тонкий, с запахом лаванды и пыли. Она сложила их в корзинку.

Наверху, в гостиной, на стене между окнами стояла полка, давно пустая. Алиса протёрла её влажной тряпкой, потом расставила дневники, аккуратно. Один к одному. Поддерживая их двумя фарфоровыми фигурками, которые когда-то были частью бабушкиной коллекции.

Шарф повесила рядом – будто он был ничей, но и чей-то сразу.

Агата зашла позже и ничего не сказала. Просто кивнула, как будто понимала всё без слов.

– Я не хочу это изучать, – тихо сказала Алиса. – Не искать символы. Не расшифровывать. Просто… пусть будет. Это всё, что осталось от Лили. Даже если там больше выдумки, чем правды. Даже если всё, что она сделала – это однажды просто ушла.

Агата посмотрела на книги.

– Иногда выдумка – это единственное, что остаётся, когда правда невыносима.

Они сидели в гостиной, чай остывал в чашках. Серафима спала в кресле, плед соскользнул на пол.

День заканчивался.

Алиса чувствовала, что этот эпизод – завершён. История Лили не раскрыта, но и не утеряна. Она заняла своё место: не как призрак, а как память.

Глава 4

Утро следующего дышало прозрачностью. После шторма и проливного дождя пляж был усыпан сокровищами: гладкой галькой, щепками, запутавшимися водорослями и десятками ракушек, блестящих на солнце. Алиса медленно шла по краю воды, держала в одной руке корзинку, в другой – маленький нож. Она собирала ракушки: плоские, тонкие, с отверстием, чтобы потом сделать из них музыку ветра и повесить на крыльце. Хотелось чего-то простого, живого. Того, что будет шуршать на ветру, как напоминание о том, что жизнь – это не только боль, но и звук, и свет.

– Алиса! – раздалось вдруг.

Она обернулась.

По берегу в её сторону шла Мелисса – в лёгком плаще, с термосом в руках, волосы рассыпались по плечам, и на лице – знакомая, теплая улыбка.

– Ты собираешь ракушки? – спросила она, подойдя ближе.

– Хочу сделать музыку ветра, – ответила Алиса. – Видела такую у одной женщины в детстве. Веточки, ракушки, шнурки. Ветер играет – и как будто кто-то рядом. Живой.

– Красиво. И просто. – Мелисса присела рядом на корточки. – Дай угадаю, ты выбираешь только те, что «поют», а не просто симпатичные?

– Ну… неосознанно, да, – улыбнулась Алиса. – Некоторые просто чувствуются «правильными».

Мелисса налила им чаю из термоса, и они устроились прямо на песке, греясь в мягком утреннем солнце.

– Ты часто гуляешь одна? – спросила Мелисса.

– Здесь – да. Мне проще так. Пляж, лес, дом. Мне этого хватает.

– А мне иногда не хватает как раз… тишины. После кафе, после разговоров. Слова налипают, как крошки. Иногда хочется просто… молчать с кем-то.

Алиса кивнула.

– Молчать с кем-то – это редкое искусство.

Они разговорились легко, без натужности. Мелисса рассказывала о детстве в монастыре, как там каждое утро начиналось с пения, а окна запотевали от дыхания сорока девочек, вставших в пять утра. Алиса – про свой быт с бабушкой и Агатой, про деревню, про то, как странно возвращаться туда, где когда-то был ребёнком, а теперь – будто чужой.

Разговаривая, они шли вдоль побережья, лениво, будто это был их общий день, заранее придуманный. Песок хрустел под ногами, чай в термосе почти закончился.

Когда вышли к небольшой местной гавани, лодки покачивались в полном штиле. Вода была тихая, прозрачная, с лёгкой рябью от редкого дыхания морского ветра.

– Доброе утро, ласточки! – окликнул их пожилой мужчина с одной из лодок. В нём было что-то сразу родное: широкий лоб, куртка на два размера больше, руки с морскими мозолями. Алиса его узнала – он часто сидел в кафе, ел картофельный суп и засыпал у окна.

– Куда путь держите? – спросил он, улыбаясь.

– Просто гуляем, – сказала Мелисса. – А вы?

– Я только что сети проверил. Рыбы – море. Но вы знаете, в такое утро грех не выйти немного на лодке. Полный штиль. Вода после шторма – как стекло. Солнце – как в первый раз. Хочется показать кому-нибудь эту красоту. Хотите со мной?

Мелисса посмотрела на Алису. Та чуть приподняла бровь, на секунду задумалась… и кивнула.

– А почему бы и нет?

– Отлично, – обрадовался рыбак. – Только не бойтесь. У меня лодка спокойнее, чем церковный пол в полночь.

Они помогли друг другу забраться на борт, корзинка с ракушками поехала с ними – как напоминание о земле. Ветер чуть коснулся лиц, но не дул – только гладил.

Море – прозрачное, почти несуществующее – приняло их в тишину.

Лодка скользила по поверхности, будто по стеклу. Вода после бури была удивительно чистой – такой прозрачной, что казалось, будто лодка парит в воздухе. Сквозь неё просматривалось дно: гладкие камни, морская трава, светлые пятна песка, и между ними – живой мир.

– Смотрите! – воскликнула Мелисса, наклоняясь.

На дне, медленно ползая между тенью от лодки, двигались морские ежи – круглые, колючие, чёрные. Среди них – ракушки, которые приглядывались и вдруг закрывались, пряча в себе крошечных гребешков.

– Они живые… – тихо сказала Алиса. – Я не знала, что так видно бывает. Как в аквариуме.

– Это море знает, когда надо открыться, – отозвался мужчина, поправляя вёсла. – После бури оно всегда особенно честное. Сбрасывает лишнее, отмывается. Как человек, если правильно поплакал.

Они плыли дальше, медленно. На камнях под водой лежали морские звёзды – будто кто-то насыпал их специально, для красоты. Одна из них вдруг оказалась на поверхности воды, у самого борта. Теплая, розовато-оранжевая, живая.

Мелисса первой осторожно протянула руку и коснулась.