Алена Ефремова – Молчаливая башня (страница 3)
— Что он сказал? — спросила Элис.
— Ничего.
— Я слышала про маму.
— Про маму не врут, — сказала Кэтрин. — Про маму помнят. А остальное — ложь.
Ворон каркнул. Сидел на прежнем месте и смотрел.
Ночью Кэтрин проснулась от шёпота.
Сначала она подумала, что это Элис. Но Элис спала — свернулась клубком у печи, дышала ровно и тихо. Шёпот шёл из книги.
Кэтрин села на лежанке. Потянулась к книге. Переплёт был горячим — обжигающим.
— Ты слышишь? — прошептала она.
Книга молчала.
Ворон соскочил со стула. Подошёл к ней по столу. Остановился напротив. Клюнул её в палец.
— Больно, — сказала Кэтрин.
Ворон каркнул. Тише, чем обычно. Словно говорил: «Слушай». Или: «Замолчи».
И она услышала.
— Дочь моя.
Голос матери. Но не тот, что когда-то пел ей колыбельные. Другой. Глубокий. Как из-под земли.
Кэтрин замерла. Ей стало холодно.
— Мама?
— Я здесь. В книге. В земле. В тебе. Слушай и не перебивай.
Голос был тихим, но внутри он отдавался громом. В ушах зазвенело, в груди заныло.
— Ты должна жить, — говорил голос. — Ты должна защищать. Ты должна помнить, что ты не одна.
— Кто со мной? — спросила Кэтрин.
— Холм. Книга. Птица. И я. Всегда.
— Что я должна делать?
— Ждать.
Кэтрин сжала пальцы. Ногти впились в ладони.
— Чего? — спросила она.
— Того, кто придёт.
— Кто придёт?
— Тот, кто захочет забрать твою землю. Тот, кто не испугается слухов. Тот, кто будет смотреть на тебя не как на проклятую, а как на цель.
Кэтрин почувствовала, как внутри поднимается страх. Тяжёлый, липкий страх, от которого хотелось спрятаться.
— А если я не готова? — спросила она.
Голос засмеялся. Тихо, сухо, как треск старого дерева.
— Готовых не бывает, дочь. Бывают те, кто выживает. Ты — из таких.
Шёпот стих.
Кэтрин сидела неподвижно, сжимая книгу в руках. Переплёт больше не жёг. Он стал просто книгой. Старой, тёмной, холодной.
Ворон смотрел на неё. Глаза блестели в темноте.
Элис спала.
Кэтрин подошла к окну. Ночь была безлунной. Пендл-Хилл чернел на горизонте, как спящий зверь.
И вдруг — ветер. Не тот, что обычно дует с холмов. Другой. Тёплый. И пахло от него мёдом и кровью.
Кэтрин знала: это не ветер. Это холм поёт. И она начинает понимать его песню.
ГЛАВА 4. ЧУЖАК
Неделя после похорон. Утро.
Слухи росли, как сорняки после дождя.
Кэтрин слышала их отовсюду. От соседей, которые внезапно начали здороваться и кланяться — не из уважения, а из страха. От детей, которые швыряли камни в их ворона и кричали «ведьмина тварь», когда думали, что Кэтрин не видит.
Элис плакала, когда камень попал в птицу. Ворон не улетел. Он сидел на заборе и смотрел на обидчиков. Долго. Так долго, что дети разбежались сами. Кто-то из них потом не спал три ночи — говорили, что видел во сне чёрные глаза.
— Они боятся, — сказала Кэтрин.
— Ворона? — спросила Элис.
— Нас-ответила Кэтрин.
— Почему?-спросила Элис
— Потому что мама умерла, а мы остались. Потому что дом стоит. Потому что холм молчит, а они ждут, что он заговорит.
— Он заговорит? — спросила Элис.
— Он уже говорит, — ответила Кэтрин. — Просто не всем слышно.
Через неделю появился он.
Кэтрин сидела на крыльце и перебирала травы. Сушила, раскладывала по мешочкам, шептала названия, как когда-то мать: полынь — от сглаза, зверобой — от порчи, дурман — для снов.
Ворон сидел рядом и молчал. Но Кэтрин чувствовала его внимание — он следил за горизонтом. Ждал.
Она услышала топот копыт раньше, чем увидела всадника. Звук был тяжёлым, мерным. Этот звук не принадлежал случайному путнику. Это был звук власти.
Кэтрин поднялась. Положила нож в карман.
Всадник показался из-за холма. Ехал медленно, но уверенно. Не сворачивал. Не сбавлял шаг. Он знал, куда едет. Знал, к кому.
Кэтрин встала . Ворон перелетел ей на плечо. Сжал когти.
Всадник остановился. Спешился. Кинул поводья на изгородь — так, будто эта изгородь всегда была его. Будто и дом, и земля, и сама Кэтрин уже принадлежали ему.
Он был высоким — выше Томаса. Выше всех, кого она знала. Лицо жёсткое, не морщинистое — выточенное. Такие лица бывают у палачей и судей. У тех, кто привык, что ему подчиняются.
Чёрный плащ, не по погоде. Ботинки с серебряными пряжками. На поясе — не нож, а меч. Короткий, но настоящий.
Кэтрин не отступила.
— Ты Кэтрин? — спросил он.