БАХ! ДЗЫ-Ы-Ы-ЫНЬ!!!
Что-то звенит, падает…
— Блин!!! — Алибек растерянно уставился на меня. Глаза, как у изумлённого пекинеса. Потёр затылок. — Надо было столик поднять!
С пола злорадно сверкнул упавший стакан. Ложки, вилки и нож раскинулись вокруг веером. Али притиснулся ртом к моему уху.
— А храпа-то я давно не слышу…
— ТикАем? — поинтересовалась я, чувствуя что холодею.
Наивно надеясь на спасительный полумрак, мы сползли с полки и, поправляя на ходу, растерзанную одёжку, просочились в тамбур. Там на нас напала истерика. Давясь хохотом, мы метнулись подальше от мирно спящих дверей.
Вагон-ресторан в этот час был почти пуст, поэтому нас выдворять не стали. А стоило бы. Я восседала на барном стуле, расправив «павлиний хвост» лёгкого пеньюара. Алибек чаровал немногочисленную публику растянутой «спальной» футболкой и спортивными штанами с неизбывными пузырями на коленях. Их он величал дорожно-пижамными. Невдалеке за столиком бармен считал выручку и косился на двух сумасшедших, которым вздумалось распивать чай в полтретьего ночи, да ещё в таком непотребном виде. Мы рыдали от смеха, роняя то и дело головы на плечи друг друга.
— Точно слышал, что они не спят?
— Потом уже дошло. Как столик забодал, так и прояснилось.
— Кошмар!
Мы взвыли. Бармен многозначительно кашлянул.
— Зря поил соседей, не подействовало! — Али вытер выступившие слёзы.
Когда мы подходили к купе, до нас донеслось сопение, кряхтение, приглушённый шёпот. Ошибки быть не могло.
— Кхм! — подал сигнал Алибек и навострил уши.
За дверями что-то грохнуло, зашикало, запаниковало.
БЗДЫНЬ! БУМ!
— 1:1, — расплылась я в улыбке.
Мы с чистой совестью влезли в купе. Я успела заметить во мраке массивную тень Петра Николаевича карабкающуюся на верхнюю полку. Все распределились по своим спальным местам. Колёса затянули колыбельную — та-там-та-там.
Ранним утром мы прощались с попутчиками. Наталья напевала: «Оди-и-ин раз в год сады цвету-у-ут…». Пётр деловито суетился вокруг чемоданов.
— Хозяин! — Наталья пригладила лихо вздыбленные остатки шевелюры мужа. — На-ка, возьми. Будете нас вспоминать, — она пихнула Алибеку в руки пол-литровую банку варенья. — Сама варила! Внукам гостинцы везём.
— Спасибо, — Али погладил банку, точно это был птенец. — А у нас нет ничего… Хотя, постойте! — Он расстегнул дорожную сумку и выудил оттуда пару кокотниц. — В них получается самый вкусный жульен. Это вам от нас.
Мы помогли нашим соседям вытащить чемоданы на перрон. Чемоданы были неподъёмные. Видимо, доверху набиты гостинцами. К супругам подскочил носильщик и погрузил багаж на тележку. Пётр Николаевич обхватил жену за необъятную талию, и они дружно засеменили за шустрым носильщиком.
ВОКРУГ СТОЛБА
Все наши беды проистекают от невозможности быть одинокими
(Жан де Лабрюйер)
Пьяненький мужичок рывком распахнул дверцу, заглянул в кабину и отпрянул.
— Баба! — с хмельной откровенностью поразился он.
Рая мрачно хмыкнула. К этому восклицанию она давно привыкла.
— Куда тебе?
— В Белую гору, — послушно сообщил мужик, видя, что его реплика осталась без ответа.
— Садись.
Иваныч, напарник Раи, поворочался на полке, всхрапнул, но не проснулся. Восемь часов за баранкой — не до изысков, падаешь и отрубаешься. А коль хлопанье дверьми или там радио на полную катушку мешает, знать, не больно-то и спать хотел. Милости просим на водительский трон. Такова была установка Иваныча, и Раиса в первый же год совместной работы убедилась в его правоте. Раньше она просыпалась, стоило мужу заворочаться рядом.
Мужик, кряхтя, ввалился в кабину огромного автопоезда. Угнездившись, он немного подумал и протянул Раисе грязноватую, жёсткую руку.
— Лёха, — представился он.
— Рая.
Вообще-то инструкция и Иваныч не одобряли случайных попутчиков. Сколько водил полегло из-за своей сердобольности или от копеечной алчности. Но Раиса верила —она за долю секунды определит, чего ожидать от голосующего на обочине. Попутчик ей был необходим. И именно случайный. Пока криминальные форс-мажоры, действительно, её миновали. Разве что несколько неприличных предложений. Да и те только на коротких перегонах, когда рядом не было сердитого усача Иваныча. При нём даже отъявленные Казановы вели себя кротко. Видно, не сомневались в его безукоризненном владении каким-нибудь разводным ключом, запрятанным под сидение.
— Мать у меня там, — по-деревенски словоохотливо начал пассажир. — Приболела. Наведаться надо. Я молоко развожу. Сам бы метнулся, да Палыч у нас… Такой су… бл… — Лёха рубанул ладонью воздух, но покосившись на узкоплечего водилу, обуздал красноречие. Одно дело материться при своих бабах, другое — при такой, в чьих руках хренова туча тонн скользит покорными детскими салазками. — Попроведаю и назад, — закончил он объяснение, оставив за бортом подлюку Палыча.
— Чего ж к больной матери и пьяный? — поинтересовалась Раиса. Осуждения в её голосе не было. Скорее, знак, что разговор можно продолжить. Лёха обрадовался. Поговорить он любил. Особенно «подогретый».
— Так ведь… стресс! Так за день наломаешься! Да Палыч ещё…
— А-а, — насмешливо протянула Рая. — Молоко тяжёлое?
— Типа того, — мужичок на издёвку не обиделся, заулыбался.
Раисе он нравился. Не читал морали на тему «не женское это дело», не пытался докопаться до причин выбора столь нетривиальной профессии. Молол что-то о своих односельчанах, какой-то Верке (похоже, жене), жаловался на разбитые вдрызг просёлки и мизерную зарплату. Раю умиляло, что Лёха по старинке называет зарплату получкой, а жену — «моя-то».
Раисе нравились все, кто не задерживался в её жизни более двух-трёх часов. Проскочили, обдали духом неведомого житья-бытья и исчезли, не оставив в памяти ни царапины. В первые часы знакомства любой казался интересным, а его жизнь — насыщенной. При этом его беды не врезались в сознание болезненными занозами. Радости его, правда, тоже не трогали. Но этого и не требовалось. Чья-то радость может затянуть, заставить нуждаться в том, кто подпитывает тебя этой иллюзией — счастье есть. Цель мимолётных знакомств — ощущение многоцветности мира, победа над пустотой. Сколько людей вокруг, все со своими делами и делишками, проблемами и проблемками. Чем быстрее менялись лица, тем больше проходило их сквозь жизнь, наполняя её движением.
За это она любила и дорогу. Мелькают мимо чьи-то дома. И пусть мелькают. Войди, вникни… Там алкаш грозит тупым кухонным ножом домочадцам. Там кто-то развёлся. Там сын, единственная надежда матери-одиночки, подсел на дурь. Мало ли что. А ты уж польстился на манящее тепло, прикипел к заоконным обитателям, тоскуешь без них, болеешь их болью. Затормозил. Остановился. Нет, мимо, мимо!
То же с городами, странами. Заманят, окутают, привяжут. А потом ностальгия? Потеря? Спасибо, не надо! Прочь от туманных призраков Фонтанки, от по-стариковски дремлющего седого Волхова, от крикливых фейерверков бухарских шелков… Мимо, мимо!
Или с мужчинами…
С подругами…
Идеал – метро. Сплошная светящаяся полоса, пробитая тёмными силуэтами, к которым невозможно привязаться. Они проносились, не успев оставить след своих забот, радостей или трагедий. Когда-то Раиса спускалась в метро и часами стояла на станциях, наслаждаясь этой не ранящей её суетой. Потом поняла — она привязалась к метро.
Пошла в проводники. Каждый рейс знаменовался новыми знакомствами. Всегда находился пассажир, жаждущий вывернуть под бутылочку всю свою жизнь в тесном купе проводницы. Выплеснуть, чтобы потом навсегда раствориться в толпе чужого города. Всё вокруг менялось, стремилось, не заставляя трудно думать о ком-то, расставаться, терять. В бегущей жизни потерь не бывает.
Тут вдруг бойкая Сашка, сама делавшая деньги на «левых» пассажирах, донесла начальству на грешившую тем же Галину. Не поделили «жирные» южные рейсы. Галина тянула больную мать и дочь-нимфетку, обзаведшуюся в свои пятнадцать нежеланным младенцем. Сашка посвящала противозаконный доход недоступным пониманию простых смертных салонам. «Палка раз в год стреляет! — смеялась она, расплёскивая по плечам идеальные локоны. — Почему бы олигарху ни прокатиться в поезде дальнего следования?». Галину уволили. Раиса ушла сама. Слишком часто стала думать о Галке и Александре. Мимо, мимо!
Такси. Там работать было легче — калейдоскоп лиц, поверхностные разговоры, огни, окна. Но тут фонарным столбом на её беговой дорожке вырос сменщик… как его звали? Кажется, Денис… Или Данила? Неважно. Решил, что разовый перепёх на заднем сидении — входной билет в большую любовь. Потом у него был отпуск. Раиса поймала себя на мимолётной мысли о его неуклюжих знаках внимания. Она уволилась.
Иваныч оказался равнодушным ко всему молчуном. До Раи ему дела не было, лишь бы поблажек не требовала. Она и не требовала. Как человеческую единицу его не воспринимала. Скорее, как некий механизм, позволяющий несколько часов вздремнуть, не прерывая пути. Дороги в сотни, а то и тысячи километров швыряли в лобовое стекло сиюминутные огни фар, незнакомые пейзажи, сменяющие друг друга посёлки и города. Попутчики забирались в кабину, чтобы сверкнуть своими судьбами и исчезнуть.
— Стой! — Лёха ткнул пальцем в темнеющее стекло. — Тут маманя живёт.
Раиса заглушила мотор. Рокотать у порога крохотного, меньше её автопоезда, домишки казалось неделикатным. Хотелось размяться. Не прощаясь с говорливым Лёхой, она спрыгнула с подножки, предоставив проснувшемуся Иванычу разбираться с оплатой. 
