Фонарей в деревне, как водится, не было. Избушка Лехиной матери стояла на окраине: заброшенное поле, дальше лес. Посреди пустыря — столб. Ветер мотал прикрепленные к нему канаты с петлями внизу. «Виселица» — усмехнулась Рая. Чёрный юмор она уважала, где-то слышала, что он убивает страх перед смертью. Подойдя ближе, рассмотрела — «гигантские шаги», вечная забава деревенской ребятни. Когда-то в деревне Раисиной бабки была такая. Что-то вроде карусели, но не для ленивых городских карапузов, привыкших к тому, что всё за них сделает электричество. Рая сунула ступню в петлю, ухватилась руками за канат и оттолкнулась второй ногой от земли. Колесо на столбе скрипнуло, побежало, наращивая скорость. Быстрее, быстрее!
Пустые канаты раздувал вихрящийся вокруг деревянной оси ветер. Стремительный водоворот ночного воздуха. Раиса отталкивала ногой землю с гибельным восторгом сумасшедшего гонщика. Колесо исступленно выло, канаты вздыбились, образовав с утрамбованной почвой почти прямой угол. Лес — чёрная, звенящая параллель горизонта — то и дело простреливался вспышками огней не спящих деревенских окон. Вспышка — чернота, вспышка — чернота. Скорей, скорей! Вспышкачернота… Ни за что теперь не ухватишься, не задержишься. Не к чему притянуться, привязаться. Безумная стремнина — прочь, прочь…
В эпицентре смерча недвижен оставался только столб, вокруг которого и свивались кольца вселенского галопа. Налети в своём полоумном беге на эту незыблемую ось — разобьёшься вдребезги… Всё равно. Сейчас главное скорость, свист в ушах и мимо, мимо! Неважно, как всё закончится.
Внезапно ликование ушло. Раисе стало страшно. Мир нёсся куда-то, но его бег был лишь иллюзией движения, вращением вокруг столба — ничем. За ничто нужно расплатиться жизнью. Так никуда и не сдвинувшись. Она попыталась затормозить, но лишь разбила ногу о ставшую вдруг каменной землю. Как она не замечала раньше, что смена картинок не означает движения?! Кружение на месте вокруг безысходного столба, о который рано или поздно она расшибёт голову. Бессмысленный бег. Меняются лица, дома, города, огни, смешиваются в однообразную линию, но ничего никуда не движется. Это не дорога. Это воронка, тянущая глубже и глубже в пустоту. Воронка, в которую она попала, кружа вокруг своей собственной неминуемой оси — ночь, звонок, глухой голос, назвавший номер их машины. Погибших двое. Да, их и было у неё двое: муж и сын. Наверно, если бы бензобак выдержал удар, у неё остался бы хоть один.
Раиса выдернула ногу из петли. Носками кроссовок уперлась в проносящуюся под ней землю. Из-под подошв брызнула промоченная дождём грязь. Позади вспенились две глубокие борозды. Столб вылетел на неё из темноты, как та фура на их старенький «Москвич». Удар — темнота, взорвавшаяся голубоватыми искрами.
Она сидела на земле, обняв руками едва не убившую её ось. Болело всё тело. Рая тряхнула головой. «Когда-то на этом столбе росли листья, а сам он был большим деревом» — подумалось вдруг. Раиса встала и, прихрамывая, пошла прочь от столба, к машине. Пора двигаться дальше.
МАНИНЫ КОШКИ
Маня, как всегда явилась не вовремя. С минуты на минуту должен пожаловать Валерка, а у меня на голове «воронье гнездо», из макияжа — только питательная маска неаппетитного болотного цвета. Я вопросительно уставилась на соседку.
— Мне бы вот… это, — она смущённо потупилась. Что ей было нужно, я знала.
— Опять пенсию на кошек спустила? — накинулась я на неё, вымещая заодно и недовольство несвоевременным визитом. Она виновато вздохнула.
Маня была для всего подъезда чем-то вроде индульгенции. Её жалели той брезгливой жалостью, которую обычно испытывают к грязным немощным старикам, просящим подаяния в подземных переходах. Маню подкармливали, отдавали ей старые вещи, ссужали десяткой-другой. Милосердие возвышает и наполняет чувством собственной значимости. К тому же лучше помочь блаженной, чем бросать мелочь в растерзанные шапки незнакомых бомжей. Пропьют, и, выходит, деньги твои пошли не на доброе дело, а совсем наоборот. Маню ни разу пьяной не видели. У неё была другая зависимость. Получив купюру, она шла на рынок и покупала там мелкую рыбёшку. Потом усаживалась во дворе на скамейку, раскладывала добычу на бумажке и принималась созывать окрестных кошек. Эта странность появилась у неё давно, когда схоронила мужа, буяна и алкоголика.
Моя непрошенная гостья переминалась с ноги на ногу и теребила полу заношенного фланелевого халата.
— Сольцы бы мне…
Я метнулась на кухню, насыпала в баночку из-под горчицы немного соли. На обратном пути выудила из сумочки кошелёк. Сунув в дрожащую руку сотенную, пристрожилась:
— Да не спускай всё на рыбу! Суповых пакетов купи.
Она просияла.
— Я куриный люблю!
— Ну, вот и купи куриный.
— А Толик у меня борщик уважал… такой, чтоб ложка стояла.
— Маня, мне некогда.
— Да, да… — она засуетилась, повернулась к двери. Вдруг оглянулась и поспешно добавила. — А Вася, как пить начал, так супчик и … не того. Сердился даже. Ему на вино надо.
— Маня! — Звук подъезжающей машины привёл меня в панику. Перед Валерием я должна предстать царевной, а не лягушкой.
— Ты не думай, он хороший был, пока не запил, — взялась оправдывать усопшего супруга Маня. — Это Толика, сыночка нашего, как посадили… а он и не виноватый…
Я захлопнула дверь, но Маня всё продолжала что-то бормотать, стоя на лестничной площадке.
Спустя полтора часа позвонил Валерий. Приглушённым голосом сообщил, что приехала тёща. Я едва разбирала слова из-за громкого шипения воды. Когда он звонил из дома, всегда включал краны в ванной. И всегда говорил шёпотом, если сообщал об очередной отсрочке важного разговора с женой.
Холодно. Новое платье без рукавов сидит идеально, но накинуть сверху кофту невозможно, дешёвая ткань сразу мнётся. Присесть в нём и то нельзя. Теперь можно даже прилечь. Пышная, обильно удобренная лаком причёска тоже не нужна. Какая разница, в каком виде жевать чипсы, сидя перед телевизором. Я налила горячего чая, натянула толстые носки и завернулась в плед. Сколько времени нужно женщине, чтобы понять — ничего не изменится. Жизнь так и будет складываться из шипения воды в телефонной трубке, виноватого шёпота и физиономий на экране, вместо родных глаз напротив. Мне понадобилось, ни много ни мало, четыре года.
Иссушающая жалость к себе пока не накрыла. Я пребывала в нулевой стадии женского горя — ступор. На этом этапе ни мыслей, ни слёз парализованное сознание предоставить не в силах. Его надо привести в себя: вслух перечислить все обиды, надавить жалобными фразами на болевые точки, вспенить в памяти одинокие вечера. Набрала телефон Верки. Её сыну грозила тройка в четверти по русскому языку. Этого она допустить не могла и упорно гоняла сейчас отпрыска по правилам правописания. У Маринки случилось стихийное бедствие — годовой отчёт. Старинный дружок Ромка зависал в гей-чате и не мог выделить время на телефонный разговор, поскольку в кои-то веки отыскал в безликой «паутине» интересного собеседника.
Ступор начал сковывать уже и на физическом уровне. Занемели губы, судорогой подёргивались мышцы живота. Я встала. Принялась бесцельно слоняться по комнате. Почему я не пью водку?! Наверно, сейчас бы выпила…Ноги поднесли меня к чернеющему зимним вечером окну.
Тусклый фонарь под козырьком подъезда вяло лил муть света на скамью у крыльца. На ней сидела Маня. Она что-то оживлённо говорила, размахивала руками, запрокидывала голову в жутковатом, никому не адресованном, смехе. Присмотревшись, я разглядела рядом с ней облезлого тощего кота. Он жадно поглощал разложенную перед его носом рыбёшку. Иногда Маня касалась вздыбленной в ажиотаже пиршества кошачьей спины, точно пытаясь привлечь внимание. Кот насторожённо косился на неё. Этого ей было достаточно, чтобы продолжать повествование.
Мои мысли начали оттаивать. Первая из них — мятые полтинники вовсе не то, зачем стучалась в наши двери Маня.
КОНЬ И ТРЕПЕТНАЯ ЛАНЬ
Впервые Гоша обнаружил меня в пыльных кулисах. В тот момент я как раз весьма непрезентабельно изрыгала на молоденького прыщавого оператора Васю громы и молнии. Послал же бог СМИ мне этого криворукого дилетанта! Васей меня наказал шеф. Вина состояла в том, что я по-шакальи фыркнула в кулак на летучке, когда он выдвинул мегаинтеллектуальную идею сделать репортаж о мытарствах бурундука Фоки. По замыслу босса, полосатый горемыка сбежал из клетки в адский котёл мегаполиса, где и была поругана его чистая зверушечья душа. О человечьей жестокости, если высоким штилем. Шеф совсем свихнулся на почве любви к своему полосатому питомцу. Всё норовил сделать из него «звезду», покруче Чипа и Дейла вместе взятых.
На чём я остановилась? Ах, да! Меня обнаружил Гоша. Он подошёл… Что я говорю! Гоша не мог подойти, он величаво подплыл к нам. На том этапе Гоше была поручена роль Бориса Годунова, поэтому от персонажа его отличало лишь отсутствие «кровавых мальчиков» в глазах.
— Премьера близится! — прогудел он над моим покрасневшим от злости ухом. Я подпрыгнула от неожиданности, растеряв остатки былого гламурного имиджа.
— Нас как-то больше интересует противопожарная безопасность! — огрызнулась я, чтобы не задавался.
Не люблю актёрскую братию. Храм, служение — так начинаются их оргии в стенах этого самого лицедейского «храма». Чем всё заканчивается, помнят разве что рабочие сцены — ребята вероятно, не столь утончённые, но способные сколотить дворец из пары списанных колченогих стульев. 
