— Андрюша-а-а, — поманила она меня пылающей рукой. Левый глаз вскипел и выстрелил на дверцу духовки багряной жижей, потёк, оставив на лице тёмный провал глазницы…
Теперь я знал, откуда она приходит. Знал, что в каждом доме есть ход в ужасный мир огненной пустоты. В нём сгорают люди и куклы, плавится время и пространство. Он бесконечен и неумолим. Его можно увидеть, стоит заглянуть в чёрный зев дровяной топки или газовой духовки, открыв дверцу буржуйки или всмотревшись в окошко СВЧ-печи.
***
— Ты вспомнил! — В дверцу ударила вспухшая пузырями ожогов рука. Лишённая кожи, похожая на кусок запечённого мяса, ладонь прижалась к стеклу. — Ты знал, ты помнил! И ты всё равно сжёг меня.
— Я не помнил! — Заорал я, пытаясь подняться на ноги. Не знаю, когда упал навзничь, но теперь был не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. — Это просто детские кошмары!
— Я верил, что ты помнишь и не отправишь меня в огонь. Потому искал именно тебя. А ты… — Откуда шёл этот лишённый звучания голос я не понимал. Гулким эхом разлетался он в сознании, заглушая непрерывный гуд пылающей печи.
— Ты же сам… здесь… — просипел я.
— Я пытался уйти! — оглушило меня. — Ты хотел сжечь тело, не выпустив из неё душу!
— Почему же ты не ушёл?!
Раскатистое эхо в моей голове сникло, горько хмыкнуло.
— Не смог. Способен ли мёртвый не подчиниться воле живых?
Меня передёрнуло. Перед мысленным взором всплыло нарочито скорбное лицо ритуального агента.
— Я всё сделаю! Придам земле! Тебя отпоют! — завыл я, чувствуя как необоримая обжигающая сила придавливает к полу всё сильней.
— Поздно. У мёртвых тоже есть воля.
Дверца духового шкафа стала медленно открываться. Непререкаемая мощь потащила меня в раскалённую бесконечность…
***
Желаешь знать каково здесь? Я расскажу тебе. Только вглядись в пожираемую огнём мглу своей духовки. И я покажусь. Приду, потому что здесь нет границ. Просто всмотрись. Загляни за предел. Я так хочу. Такова моя воля.
Попутчик
Я металась по квартире, потрясая мобильником. Глиняные кокотницы с жульеном распространяли по комнате умопомрачительный аромат. Наш кот-флегматик Брысь с упорством бумеранга в который раз штурмовал стол. Если Али сейчас не явится, я с ним разведусь! Не получит ни капли шампанского, которое я приобрела в честь его возвращения! Да! Так и будет!!! Я приватно вылакаю всю бутылку, мне будет плохо и он ещё пожалеет, что…
Истошно заголосил дверной звонок. Так истерично раньше колотили по рельсе, когда возвещали о том, что полыхнула вся деревня. Тьфу, тьфу, тьфу! Я ринулась в прихожую. На пороге приплясывал мой свирепый гунн. Дикой барой я взвилась и повисла у него на шее. Проклятые командировки!
— Надо было выходить замуж за надомника, — проскулила я. От Али пахло ветром и полынью.
Алибек смял меня в медвежьих лапах, ткнулся лбом в волосы и засопел. С разводом подождём. Лет сто. С минуту мы обменивались только молчаливым пофыркиванием, да тёрлись друг о друга носами и щеками. Месяц — это очень много для пары, в которой один произносит начало фразы, а другой её заканчивает.
— Успеем? — сформулировал, наконец, свои чаяния Алибек.
— До поезда двадцать минут. А я тебе жульен…
— Чёртов самолёт! Ничего, завтра придёт мама, заберёт наш праздничный ужин и Брыся.
— Боюсь, ужин она заберёт прямо в Брысе.
Нам было всё равно, о чём говорить.
В купе мы ворвались за минуту до отправления состава. Супружеская чета, уже вольготно расположившаяся в тесной клетушке, глянула на нас, как на жвачку, прилипшую к подошве.
— Здрасти, — буркнула полная женщина лет пятидесяти и демонстративно отвернулась к окну.
— Добрый вечер! — отвесил общий поклон Алибек. Он был взбудоражен долгими дорогами, дефицитом времени и духом кокотниц, которые успел запихнуть в нашу сумку.
Лысоватый дядечка, сидящий на нижней полке, мазнул по нам бесцветным взглядом. Весь его вид декларировал: «Жизнь, товарищи, это такая тоска!». Мы бы с ним поспорили. У нас, например, планов громадьё. Сейчас до Москвы, там резвым прыжком в Шереметьево, далее марш-бросок в Ташкент, а оттуда до вечной и певучей Бухары. Там смешные ослики, красивые люди с глазами, как у птиц, расшитые шёлком тюбетейки и ещё много чего интересного.
— Я Алибек. Это моя жена Лариса. Друзья называют нас Алиса, потому что мы всегда вместе. — Али сиял. Его простодушная болтовня меня смутила. Я незаметно щипнула его за лопатку и улыбнулась насупленным соседям.
— Наталья Егоровна — проворчала женщина и мрачно воззрилась на Алибека. Казалось, она ждёт от него подвоха.
— Пётр Николаевич, — представился мужчина, поспешно освобождая нам место.
Мы расположились напротив. Повисло неловкое молчание. Неожиданно Али звонко хлопнул себя по коленям и предложил:
— Может, за знакомство?
Я удивлённо уставилась на своего трезвенника. Что это с ним? Пётр блеснул прозрачными очами и умильно покосился на благоверную. Наталья презрительно поджала губы. Муж и жена — одна сатана, решила я и принялась метать на подрагивающий столик съестные припасы. Жульен, хлеб, зелень, помидоры… Алибек любил покушать. Наша соседка вздохнула, присовокупляя к пиршеству четыре яйца и варёную колбасу. Пётр оживился и потёр пухленькие ручки.
Мужчины вышли покурить, а мы остались с Натальей в купе.
— Не страшно с таким-то жить? — интимно спросила меня потеплевшая от коньяка соседка.
— Каким ТАКИМ? — не поняла я.
— Да… чёрным таким. Он, поди, дикий совсем.
— У него высшее образование и… — Я даже задохнулась от ярости. — Он самый лучший!
— Ну-ну… — Наталья обиделась. Несколько секунд мы дулись, как мыши на крупу. Потом коньячный бог вновь вдохнул в наши уста доверительные речи. — Сволочи они все, — загрустила Наталья. — Мой видела, какой хрыч, а всё туда же! Вчера, слышь-ка, пылюку тру, а за книжками, глядь, журнальчики, — моя собеседница сморщилась, как от зубной боли. — Бабы там вот с такими титьками! — Она развела руки, как делают охотники, описывающие свою добычу.
— Силикон! — поставила я диагноз.
— Кобель! — негодующе уточнила Наталья. — И все такие! Внуков уж двое, а этот…
Я примирительно повздыхала в унисон с расстроенной бабушкой. У меня вертелся в голове вопрос — что за алкогольные трюки выделывает Али?
Колёса поезда отсчитывали секунды. Та-там-та-там, та-там-та-там. Недалеко от моего уха позвякивала ложка, которую кто-то забыл вынуть из стакана. В метре надо мной ворочался Алибек. Полка жалобно стонала в такт его глубоким вздохам. Он не спал. Месяц врозь. Крошечное купе было туго набито нашим с Алибеком электричеством и смачным храпом соседей. Понесло же эту парочку куда-то. Именно в эту ночь! Именно в этом купе! Когда мы ещё доберёмся до места, где, наконец, останемся одни… Я кувыркнулась с боку на бок, и моя полка хныкнула дуэтом с алибековой лежанкой.
Сверху свесилась голова с экзотическим лицом. Судя по выражению этого лица, супруг жестоко страдал.
— Спишь?
— Нет. А ты? — Нелепость вопроса доказывала, что мой интеллект уступает место чему-то другому.
Большим чёрным зверем Алибек стёк на мой узкий лежак. Стало тесно и тепло. Сладкой судорогой свело солнечное сплетение.
— Очумел?! — охнула я, когда негодный искуситель кончиками пальцев скользнул по моему колену.
— То есть, абсолютно, — подтвердил подозрения Али. Дышал он тяжело.
— Люди же! — пискнула я, пытаясь удержать остатки разума. Хотя бы одного на двоих. Разум безмолвствовал.
Моё лицо нырнуло в шелковистый сумрак пахнущих сигаретным дымом и полынью волос. Али мыл голову полынным шампунем. Стоит мне попасть в заросли этих горьких трав, сердце начинает стучать шаманским бубном. Голова закружилась. Тук-тук — билось в горле сердце. Та-там-та-там — отзывались колёса.
Перед моими глазами высокий смуглый лоб. К нему прилипла влажная смоляная прядь. Кожа на моей шее живёт какой-то своей, отдельной от меня жизнью. Она вздрагивает от его дыхания. Брызги расплавленного олова — касание губ. Всплески света сквозь окно. Они мечутся по стенам, выхватывая из темноты то вздымающиеся плечи Али, то, как в замедленной съёмке, падающее на пол одеяло, то вспыхивающую лунным блеском скобу. Искры ускользающих фонарей отражаются в капельках на его лбу. Весь мир, несущийся мимо, я вижу сейчас отражённым в этих капельках. Не хочу видеть этот мир иначе.
Под его пальцами оживает кожа на бедре. Сжимается от нежности. На животе. Расплавленное олово стекает на грудь. Кончик языка гонит лаву по моей выгнутой шее, по отзывчивым, точно лишившимся кожи, соскам, по покрывающемуся мурашками животу. Тело больше не подчиняется мне. Оно принадлежит его большим, таким уютным ладоням. Тук-тук. Та-там-та-там.
Женщина в любви похожа на открывающего глаза котёнка. Мир раздвигается. Он наполняется не только цветом, но и обретает новое звучание. Теперь это не те грубые звуки, именуемые человеческой речью. Они тоже срываются с губ, но не словами, а дыханием, стоном, древним, как небесная сфера шёпотом. Шёпот этот не остановят языковые преграды. Он понятен любому живому существу на этой маленькой планете. На таком языке говорит ребёнок со своим плюшевым мишкой; мать с долгожданным первенцем; мужчина и женщина, нашедшие друг друга среди миллиардов чужих лиц.
Мышцы Али стали твёрдыми, шея напряглась. Прижимаюсь к этому монолиту. Чувствую, что защищена горячей и такой надёжной стеной от всех бед, разлук и боли. Я обхватываю свою «стену», врастаю в неё всем телом, становлюсь барельефом на ней, вдыхаю её полынно-дымный аромат. Тук-тук-тук, та-там-та-там, туктуктук-татамтатам… 
