Алена Бугрим – Стой и Свети (страница 2)

Сад, школа и язык сердца

Детство… Помню ли я дружбу? Настоящую, звонкую, как колокольчик во дворе? Была одна. Ленка. Солнечный человечек, с которым, казалось, рука об руку можно пройти хоть через всю жизнь. Судьба раскидала нас, мы стали редко видеться, но тепло ее присутствия осталось тихим угольком в душе, готовым разгореться при встрече. Ленка научила меня вкусу жизни. Буквально. Я ненавидела детсадовскую кашу: клейкую, безликую. Брезгливо морщилась от запаха кислых щей. А она… Она ела. С таким блаженством, с таким азартом! Глаза ее сияли, ложка летала, а я, завороженная, думала: «Неужели в этом теплом новом вкусе есть то, что скрыто от меня?» И я стала пробовать. Медленно, осторожно, отодвигая предубеждение. Сперва крошечный комочек каши. Потом капельку щей. И – о чудо! – мир раскрылся новыми гранями. Каша оказалась нежной подругой утра, а щи – бодрящим праздником на языке. Ленка преподала мне первый урок: не спеши отворачиваться от нового. За непривычной оберткой может скрываться дар. Жизнь, как тарелка щей, часто кажется кислой с первого взгляда, но стоит разрешить себе попробовать – откроешь целую вселенную вкусов, интересов, возможностей. Мы расстались с Ленкой в пять лет. Переезд. Новый садик.

На новом месте дружба не сложилась. Зато сложился бунт. Тихий час был моим личным вызовом. Спать, когда вокруг столько интересного? Меня наказывали. Сажали в чулан, темный, без окон, пахнущий пылью и старыми матрасами. Другие бы плакали. Мне же там нравилось. Это было мое тайное убежище. Однажды закрыли не одну, а с двумя такими же «бунтарями». Это был лучший тихий час! Мы прыгали на матрасах, шептались, смеялись в кулак – маленькие повстанцы в царстве темноты. Воспитатели, поняв, что чулан для меня награда, придумывали иные кары. Что именно – стерлось из памяти. Важнее другое: уже тогда во мне жило упрямое семя свободы. И темнота не пугала – она давала пространство для моего света. Позже, чтобы облегчить маме жизнь (она бежала с работы, спотыкаясь от усталости), меня, шестилетку, отпускали из садика одну. Тогда это было возможно. Мир дышал иначе – вольнее.

В том садике я встретила Таню, искру из дома напротив. Озорная, своевольная, родная душа. А потом пришла школа. И Разлука. Первого сентября я плакала не от радости – от горя: нас с Таней развели по разным классам. Праздник знаний ощущался как наказание одиночеством. Какой праздник, если рядом нет Танюхи? Впереди маячило что-то непростое, чужое.

Моя первая учительница, Галина Игоревна, была изящна, как фарфоровая статуэтка. Говорила тихо, никогда не кричала. Но страх перед ней сковывал меня по рукам и ногам. На вопросы я отвечала молчанием, даже зная ответ. Горло сжимал невидимый обруч. Я растворялась. Становилась прозрачной. Однажды маму вызвали на собрание. Три часа говорили о каждом ребенке. Обо всех, кроме меня. Мама вернулась взбешенная, разбудила меня среди ночи: «Три часа! Про всех! А про тебя – ни слова!» Она подошла к Галине Игоревне: «Что скажете о моей дочери?» Учительница пожала плечами: «А что сказать? Ее нет. Я ее не замечаю. Как будто ее нет в классе». Меня. Не. Замечали. Я была призраком. Тихим, послушным, неосязаемым. Получив нагоняй, я впервые осознала жгучую стыдливость своего существования. Школа не стала для меня домом, учеба давалась тяжело. Я ненавидела это место. Ненавидела всем нутром. И придумала себе спасение – болезнь. Опытная «симулянтка» (одиночество научило меня многому), я виртуозно нагревала градусник о батарею, встряхивала его до нужных цифр, лишь бы не ходить туда, лишь бы не чувствовать себя невидимкой в толпе.

Отношения с одноклассниками? Ни тепла, ни вражды. Нейтральная территория. Я наблюдала. Они наблюдали. Пока в третьем классе Наташа, наша локальная богиня с вьющимися косами и покоренными учителями, не решила устроить большую игру. Она влюбилась в девятиклассника. Чтобы приблизиться к нему (старшеклассникам было запрещено ходить на наш этаж), Наташа придумала хитрый ход: всем девочкам нашего класса выбрать по мальчику из его класса, написать их имена на значках и носить эти значки. Всеобщее помешательство должно было прикрыть ее личный интерес. Мой внутренний бунтарь взревел. Зачем мне чужое имя? Зачем мне играть в чужую влюбленность? Зачем подчиняться Наташиной прихоти? Я отказалась. Чисто. Ясно. «Нет». Ответом стал бойкот. Глухой, беспощадный. «Пока не нацепишь значок – ты пустое место». Они сдержали слово: не разговаривают со мной до сих пор.

Дальше начался настоящий кошмар: мои тетради летали в окно, учебники всплывали в унитазе, пенал находили в мусорном баке. Каждый школьный день заканчивался слезами. Каждый путь домой – рыданиями в подворотне. Ненависть к школе, к этим стенам, к этим девичьим глазам, полным жестокого любопытства, росла, как чертополох на заброшенном поле. Откуда брать силы? Я не знала.

Был еще один удар – по само́й моей жажде познания. Английский. Как я его ждала! Моя тетя, историк, говорила на нем свободно, учила меня с упоением. Но тетя учила живому языку: песням, шуткам, историям. Школа требовала сухих правил и зубрежки. И встретила меня… криком. Учительница, вооруженная громадной деревянной указкой (ее стук по столу звучал как выстрелы), орала на меня с порога. За мой неправильный акцент? За мою нешкольную фразу? Непонятно. А я не выношу крика. Это как ножом по стеклу. Я захлопнулась, как раковина. Знала ответ – молчала. Не знала – тоже молчала. Вызов родителей, слезы, стыд. Любовь к языку умерла от ударов указки и воплей. Позже я пыталась возродить эту любовь, но барьер – стена страха и отторжения – был слишком высок. Только спустя годы я поняла: это был не урок английского. Это был урок языка сердца. Урок того, как слышать музыку души за словами, видеть правду в глазах, чувствовать боль или радость сквозь любые барьеры. Я не знаю английский, но я понимаю англичан. Не знаю немецкий, но слышу немцев. Помню одну историю с немцем, женихом моей подруги. Мы остались вдвоем на кухне, я пекла блины, а он говорил, говорил, говорил потоком непонятных звуков. Я просто смотрела ему в глаза, слушала интонацию, ловила дрожь в голосе. Когда подруга вернулась, я сказала: «Твой жених сильно болен. Спина. Надорвался, поднимая что-то тяжелое. Ему очень больно». Она остолбенела: «Ты не знаешь немецкого! Как?!» Я просто услышала его. Сердцем. Слова не нужны, когда душа кричит о боли. Слушайте сердцем. Глазами. Мимикой. Жестами. Это универсальный язык. Конечно, знать слова прекрасно. Но истинное понимание рождается глубже. Иногда молчание слышнее крика.

Что же осталось мне от школы? Ненависть к девичьей стае, их мелким играм и сплетням. Непонимание, о чем с ними говорить. Их мир казался мне чужим, натянутым, фальшивым. Спасение пришло оттуда, откуда не ждали – от мальчишек. С ними было просто, искренне. Они не требовали масок. Подскажут, если что. Дай списать – пожалуйста. Погонять мяч во дворе? Да легко! Овраги, потаенные тропы, смелые вылазки – это было мое. Я дышала полной грудью. Но эта дружба имела цену: я так и не научилась говорить на девчачьем языке. Став старше, я чувствовала себя чужаком в женском кругу. Не знала, как подступиться, о чем болтать. Подруг не было. Только мальчишечья вольница да тихое, давнее эхо Ленкиного смеха. Куда же ведет эта тропа одиночества и бунта? Как невидимка из первого класса научилась светить так ярко? И где таится корень этого дара – слышать без слов? Все дороги ведут глубже – в чащу взросления, где меня ждали новые уроки, новые предательства и первая, опаляющая душу, любовь…

Выбранный папа, Чита и ледяное чудо

Мне было восемь, когда в нашу с мамой жизнь постучалась перемена. К маме присматривалось немало мужчин, искренне желавших ей счастья. Жили мы скромно: мясо на столе было редкостью. А я его обожала, особенно нежную печенку и жареную кровянку, ароматную и темную. И вот появился Он, директор мясокомбината. Звучит внушительно, правда? Узнав о моей страсти, он начал являться к нам с горами мяса: целыми связками печени, румяными рулетами. Но душа моя кричала: «Нет!» Он был настолько чужим, неприятным, что однажды, открыв ему дверь, я прямо сказала: «Зачем приперся?» – и захлопнула ее перед самым его носом. Никакие деликатесы не могли пересилить это чувство. Я готова была есть хлеб с водой, лишь бы не видеть его рядом с мамой. Были и другие кавалеры: забавные, певучие (один даже на балкон забирался с гитарой!). Но этот запомнился. Тихая мышка из школы нашла свой голос – не для уроков, а для защиты своего маленького мира. Даже маминым подружкам порой доставалось, если очень утомляли. Я честно говорила: «Я устала, пожалуйста, идите». Невежливо? Возможно. Но искренне.

А потом случилось чудо. Был канун Нового года. Я вышла из ванной, завернутая в полотенце, и замерла: в прихожей висели незнакомая мужская шинель и фуражка. Сердце екнуло: страх? любопытство? Я зашла на кухню. Мама хлопотала у плиты, а на табурете сидел Он – крупный, видный мужчина с добрыми, смеющимися глазами. «Мама, вытри голову, пожалуйста», – попросила я. «Дай-ка я!» – весело предложил незнакомец. «Ох, как давно я не вытирал голову дочке!» И во мне что-то дрогнуло. Я доверчиво подошла, протянула полотенце. Его руки были большими и теплыми, движения – нежными. Он бережно промокнул мои мокрые волосы. В тот миг что-то щелкнуло. Доверие. С этого дня он стал частым гостем.