Ален Роб-Грийе – Романески (страница 62)

Сзади, справа, метрах в двадцати от лошади и девушки, взгляд зрителя различает второго мужчину, который не то ползет, не то лежит в траве на обочине дороги. Он одет в белые доспехи, примерно того же стиля, что надевали во дни сражений французские рыцари во времена Карла VIII, но он абсолютно безоружен, при нем нет ни копья, ни шпаги, ни коня. Собрав остатки сил, он приподнимается на левом локте и протягивает правую руку к удаляющейся паре, то есть протягивает он ее по направлению к зрителю, то есть ко мне. Серебряный шлем с пышным султаном из снежно-белых перьев валяется около него, на побегах цветущего тимьяна. И я спрашиваю себя, какой крик вырывается сейчас из его разверстого, искривленного рта… крик ярости или крик боли? Изрыгает ли он проклятия или молит о милости? Торговец картинами, несмотря на то, что у него было множество каталогов и справочников, так и не смог сказать мне, что означает сия загадочная сцена. Остается лишь гадать, является ли эта картина чистой аллегорией или иллюстрацией к какой-нибудь легенде, к литературному сюжету или к эпизоду, в действительности имевшему место в истории. Однако даже торговец, продавший мне это полотно, был вынужден признать, что в нем есть нечто странное, некая историческая неточность, несогласованность, ибо доспехи эпохи Возрождения «белого» рыцаря — абсолютный анахронизм по отношению к черному мундиру улана.

А тем временем де Коринт и Манрика скачут галопом через Лес Потерь. Девушка в свежевыстиранном белом платье без особого труда убедила не слишком уверенного в себе капитана не возвращаться к дороге, где он оставил ординарца, а продолжить путь в том же направлении, какое он избрал, чтобы разузнать дорогу у невидимого работяги. Манрика уверяла, что если капитан хочет побыстрее и напрямую добраться до Сюипа, то проще всего это сделать, добравшись сначала до деревушки с диковинным названием Волчий Вой, крохотной, забытой Богом и людьми в узкой заболоченной долине, что острым клином врезается в чащу строевого леса, долине, где когда-то добывали торф. Девушка говорила, что здесь совсем рядом, у подножия горы, скрывающей в своем чреве необычную котловину с источником, примерно метрах в тридцати, начинается лесная дорога, которая ведет только в Волчий Вой, и никуда больше, так что заблудиться просто невозможно. По ее словам, сначала это будет всего лишь неприметная тропинка, но постепенно она расширится и приведет их прямиком в деревню, а уж оттуда до Сюипа ведет вполне удобная дорога, по которой до места назначения можно добраться меньше чем за час.

Капитан де Коринт не стал долее мешкать, вскочил в седло и усадил девушку-подростка перед собой. Манрика, ухватившись за протянутую ей руку и едва коснувшись своей босой ножкой сапога, уже продетого в стремя, одним прыжком, мгновенно не вскочила, а взлетела на коня с ловкостью опытной наездницы и уселась в седле боком, буквально зажатая между головкой передней луки седла и крепкими ляжками офицера. Иногда она едва-едва опирается ладонью о шею коня, чуть выше холки, стискивая свои крохотные пальчики на мясистом валике, из которого растет конская грива. Но как только тропинка, по которой они скачут, становится более ровной и позволяет гнать коня галопом, или, напротив, резко идет под уклон или в гору, малютка поворачивается к офицеру и утыкается в его спасительную грудь, цепляясь обеими руками за френч, хотя в этом, быть может, и нет особой надобности; проделывает она это с явным удовольствием. Следуя за ритмичными движениями лошади, уносящей их обоих в таком положении, то есть как бы приклеенными друг к другу, девушка трется грудями о жесткий френч и все ближе и ближе придвигает свою полненькую ножку к обтянутой красной штаниной ноге офицера.

Деревушка Волчий Вой лежит в развалинах, покинутая жителями. Состояло это маленькое селеньице из десятка домишек, и у всех сейчас выбиты и взломаны двери, у половины оконные рамы вырваны неведомой силой, а у остальных превращены в крошево, короче говоря, нигде не осталось не только ни одного целого стекла, но и ни единого целого оконного переплета. Ставни висят вкривь и вкось, держась на уцелевших петлях; скромная крытая беседка, оплетенная ползучими растениями, рухнула; черепичные крыши провалились, потому что в домах бушевал пожар; широкие полосы жирной черной сажи виднеются повсюду над зияющими проломами, когда-то бывшими окнами. На земле всюду валяются осколки и «останки» цветочных горшков, в которых цвели герани, украшавшие подоконники; среди этих глиняных черепков с острыми гранями и комьев закаменевшей земли несколько стеблей еще пытаются выжить, вцепившись в эти комки обнаженными корнями и даже распустив слабенькие красненькие цветочки. Судя по виду этих умирающих растений, настоящая катастрофа разразилась в деревне неделю или две назад, не больше. Причем определить, что послужило причиной разрушения домов и бегства жителей, в точности невозможно: был ли вызван такой разгром взрывами бомб и снарядов, сыпавшихся с небес, или оказался всего лишь следствием и результатом методичного разграбления деревни войсками неприятеля, непонятно. В любом случае нигде: ни на дороге, ни на узких улочках, ни в садах и огородах — не видно глубоких воронок, которые должны были бы остаться после взрывов бомб, сброшенных с аэропланов, либо от разрывов снарядов тяжелой артиллерии. Однако нигде также не видно и никаких следов погрома и грабежа; они должны были бы непременно остаться, если бы по деревне прошли дикие орды разрушителей и мародеров; нигде не видно выброшенной из окон и дверей простецкой крестьянской мебелишки, столь же простецкой посуды и иной кухонной утвари.

Единственным живым существом в деревне оказался очень древний старик, сидящий на грубо сколоченном стуле с расколотой посередине спинкой; он застыл в неподвижности у входа в лачугу, пребывающую в столь же плачевном состоянии, что и все остальные домишки деревни. Хотя на первый взгляд и может показаться, будто старик тихо-мирно дышит свежим воздухом на пороге своего жилища, но сорванная с петель и выбитая из проема дверь валяется на земле у ног старика, а дверная коробка высажена неведомой силой и превращена в щепки. Подъехав ближе, капитан де Коринт обнаруживает, что на покрытом слоем не то пыли, не то пепла сером лице старика застыло выражение то ли оторопи, то ли отупения, то ли придурковатости: быть может, он до сих пор еще не пришел в себя и находится под впечатлением катастрофы, в мгновение ока разрушившей его крохотный привычный мирок. На голове у старика надета широкополая фетровая шляпа, бесформенная и выцветшая до такой степени, что уже невозможно сказать, какого же цвета она была первоначально, и из-под полей уставились куда-то в пространство вытаращенные, буквально вылезающие из орбит глаза; рот у старика приоткрыт, губы мелко-мелко дрожат. Руки у старика соединены, сложены, как говорится, «в замок» на уровне груди и сжимают какую-то не то рейку, не то планку с искусной резьбой по дереву, сломанную и расщепленную с обоих концов, которая явно оторвана от какой-то деревянной панели, разлетевшейся на куски. Длина сего жалкого обломка, его заостренный конец, грозно торчащий вверх, вертикально, а также и манера, с какой старик опирается на свое «оружие», заставляют подумать скорее о копье стоящего на страже и готового ринуться в атаку воина, чем о скромной и безобидной тросточке старика-инвалида.

Когда де Коринт, продолжая оставаться в седле, обращается к старцу со словами приветствия, тот поднимает на капитана глаза и смотрит на него блуждающим взором не то деревенского дурачка, не то насмерть перепуганного человека, не то безумца, одновременно еще шире раздвигая тонкие, бесцветные, сухие губы и обнажая гнилые, сломанные зубы; затем он отрывает одну руку от своей импровизированной «опоры» и как-то чудно, донельзя странно машет ею у себя перед глазами, тряся длинными костлявыми пальцами с изуродованными подагрой суставами, и тут де Коринт замечает, что у старика на руке не хватает указательного пальца. Изо рта этой человеческой развалины, словно бы частично пораженной параличом, вырываются только какие-то хриплые, нечленораздельные звуки, идущие откуда-то из глубины гортани.

Ни на чем более не настаивая, капитан вновь направляет своего скакуна на плохо замощенную дорогу, по которой он только что спустился с горы. В отсутствии каких-либо новых сведений относительно наилучшего пути на Сюип, капитан решается продолжать двигаться в направлении, предложенном его не внушающей особого доверия и способной вогнать в краску спутницей, по-прежнему прижимающейся к его груди. Ветер, внезапно поднявшийся в то время, когда бледное солнце исчезало за низко нависшими над землей темными облаками, свистит и завывает в выбитых окнах, среди полуобрушенных или грозящих вот-вот рухнуть стен, под оголенными стропилами крыш. Объятая страхом Манрика, правда, утверждает, что деревушка Волчий Вой и название свое получила из-за того, что в ней постоянно, как зимой, так и летом, слышны то тише, то громче жалобные, пронзительные завывания ветра. Однако де Коринт, не пытаясь возражать девушке, думает про себя, что эти звуки — следствие разрушений, что если бы окна и двери в домах были закрыты, то движение воздуха не порождало бы столь диких, зловещих хрипов и воплей, похожих на крики хищных ночных птиц.