Ален Роб-Грийе – Романески (страница 61)

Возвратившись в Мениль после двух с половиной месяцев преподавания в Сент-Луисе, на берегах Миссисипи, вечно несущей свои мутноватые воды, я вновь обосновался за моим большим письменным столом в так называемом стиле Елисейского дворца, чьи подернутые зеленоватой патиной части отделки приобрели серовато-желтый оттенок в тех местах, куда часто падают солнечные лучи. Сегодня 31 декабря 1986 года. Я смотрю в окно, выходящее на юг (на втором этаже), то есть в то, что находится справа от меня, менее чем в метре от массивной бронзовой раковины, укрепленной на углу стола, и вижу, что на оголившихся ветвях буков расселись вороны. Они тоже вернулись в Мениль на зиму.

Ворон, должно быть, сейчас там сотни и сотни, они беспорядочно мечутся среди деревьев, и налетающий порывами ветер то разгоняет их, то собирает в одном месте, отчего небо цвета фиолетовых чернил, и без того темное, темнеет еще больше. Можно даже подумать, что чем больше окрестные фермеры уничтожают вороньи выводки (с моего молчаливого согласия), стреляя из охотничьих ружей по вороньим гнездам после того, как птенцы вылупляются из яиц, тем больше ворон становится на следующий год. Гибель трех десятков источенных жуком-короедом огромных вязов, служивших воронам пристанищем, которые мы просто были вынуждены вырубить в прошлом году, ни в коей мере не обескуражила этих птиц и не повергла в уныние. Они в конце концов даже примирились с присутствием двух-трех молчаливых, тихих серых цапель, что иногда появляются среди деревьев и то прогуливаются с элегантной небрежностью, то неподвижно застывают, словно старые философы, якобы погрузившись в размышления над проблемой отличия двух прудиков, где водятся серебристые, с красными плавничками плотвички, а на самом деле, разумеется, обдумывая и осуществляя план поимки нескольких килограммчиков этих милых созданий, ведь цапли на самом деле и являются только для того, чтобы «поудить» плотву, населяющую два прямоугольных водоема, которые отделяют от леса регулярный садик, разбитый на французский манер, чьи ровные, словно прочерченные по линейке газоны с растущими на них подстриженными в виде идеально круглых шаров кустиками самшита (в высоту уже догнавших и перегнавших Катрин), располагаются на небольшом, мягком склоне — площадью около пятидесяти метров — как раз у парадного подъезда старого дома, вернее, не просто дома, а родового гнезда.

На стене, оклеенной обоями цвета липового отвара, я, когда сижу за столом и пишу, вижу прямо перед собой, среди бледно-серых гирлянд и пальметт в стиле Людовика XVI, картину, которую я купил на блошином рынке в Клиньянкуре лет двадцать назад за очень скромную сумму. Сие символистское, исполненное некоего тайного смысла полотно выделяется на общем бледном фоне стены темным, но одновременно и светящимся внутренним сумрачным светом пятном. Судя по имеющейся на полотне дате, написано оно было в Санкт-Петербурге в 1886 году. Сама подпись художника состоит из почти не поддающейся распознаванию заглавной буквы, ибо столь сложно и замысловато ее начертание; за первой следуют еще четыре-пять букв, почти столь же неудобочитаемых, или, если угодно, «двусмысленных», однако же торговец, продавший мне это сокровище, казалось, читал имя живописца без малейшего труда и при этом, похоже, не испытывал никаких сомнений. Он уверял меня, что речь идет о произведении художника достаточно известного, хотя и второстепенного, упомянутого в каталоге какой-то выставки или в каком-то весьма достойном доверия справочнике, посвященном искусству последнего десятилетия прошлого века, что, кстати, мне-то было совершенно безразлично.

Золоченая рама, в высоту и ширину не более метра, на первый взгляд не представляет собой ничего особенного, но она крепка и массивна. Что же касается самого живописного полотна, то написана картина маслом, поверх основного красочного слоя была сделана так называемая лессировка, то есть нанесен еще один очень тонкий слой краски, что создало эффект глазури или тончайшего стекла и придало всему полотну особую прозрачность и воздушность; картину также отличает необычайная точность и тонкость в прописывании черт лиц ее персонажей, свойственная обычно лишь очень талантливым миниатюристам, особенно заметная в изображении тончайших, нежнейших черт лица молодой женщины, очертаний ее тела, окутанного легчайшими, почти неосязаемыми одеждами, что образуют вокруг него облако, нисколько не скрывая его прелести (напротив, лишь подчеркивая ее); замечательное мастерство живописца проявляется также и в превосходном изображении белой, шелковистой гривы лошади, ее атласной белой шкуры и в подробнейшей проработке всех деталей сбруи прямо-таки филигранной работы. К примеру, сияющие и сверкающие удила украшены сложными чеканными узорами и напоминают дорогое украшение.

События, запечатленные на картине, разворачиваются на фоне гористой местности, которую делают еще более суровой и неприветливой прихотливо изломанные острые скалы, что высятся справа и слева от центра, и несколько старых, очень старых, многовековых, чуть ли не тысячелетних деревьев (быть может, из числа тех самых можжевельников, из которых извлекали ладан для светильников жен-мироносиц); стволы этих деревьев искривлены ветрами и разбиты молниями, в их кронах среди мертвых ветвей, похожих на рога гигантских оленей или на кости доисторических животных, кое-где виднеются еще живые, зеленеющие ветви, тоже, однако, искривленные и изломанные. На заднем плане, вдалеке, в верхней части всей композиции виднеются острые, заснеженные вершины гор с очень крутыми склонами, и эти странно-розоватые снега искрятся на фоне бирюзового неба в почти горизонтально направленных лучах заходящего солнца.

На переднем плане изображен гордый улан, восседающий на белом скакуне с роскошной шелковистой белой гривой; конь выступает парадным, торжественным шагом, словно на смотре или на какой-нибудь церемонии; сей скакун движется по направлению к левому краю картины, но в данный момент его морда повернута к зрителю таким образом, что виден его горящий тревожным, злым огнем правый — вместо левого — глаз, а копыто тонкой, изящной ноги, кажется, готово вот-вот проломить раму в самом низу картины. Седок, одетый в черный с серебряными галунами мундир, держится в седле очень прямо и столь же прямо, словно палку проглотил, держит голову, увенчанную горящим красноватым огнем медным шлемом с нахально и спесиво торчащим вверх четырехгранным шишаком, похожим на польский кивер; он сжимает в руке острую пику ниже того места, где повязаны золотистые кусочки материи, напоминающие язычки пламени.

Острие пики все в свежей крови, капли которой, кажется, светятся изнутри — так горят они в сгущающихся сумерках. Как это ни удивительно, но создается впечатление, что алая жидкость прямо-таки на глазах у зрителя стекает со стального наконечника грозного оружия. Но еще более загадочным и непонятным представляется кусок или обрывок тонкой ткани, стиснутый рукой воина в железной латной рукавице и к тому же сжимающей древко пики из эбенового дерева: этот белый лоскуток наводит на мысль о какой-то детали туалета (женского?), причем явно отнятой от кровоточащей раны, ибо блестящие, ярко-алые пятна, еще влажноватые, чуть маслянистые, виднеются на белом атласе.

Но если мы имеем жуткие свидетельства того, что кому-то совсем недавно была нанесена ужасная рана, то все же остается совершенно непонятным, кто жертва, ибо все герои этой сцены, в том числе и лошадь, кажутся целыми и невредимыми; по крайней мере ни на их телах, ни на их одеждах не видно ни малейших следов кровотечения. С левой стороны от великолепного скакуна (то есть справа, если иметь в виду зрителя), но чуть позади, примерно у задних ног животного, где струится пышный, длинный, доходящий почти до земли хвост, чей золотистый отлив вполне сравним с золотистым отливом женских волос, бредет босиком по каменистой тропинке очень молодая женщина, вернее, юная девушка.

Пленница прикована к задней луке седла, а цепь крепится к жесткому и грубому ошейнику из черной кожи, похожему на те, что надевают на собак; и этот ошейник стискивает нежную, изящную, тонкую, длинную шею девушки. Рук пленницы зритель не видит, ибо они, очевидно, скованы у нее за спиной. Легкие одежды, окутывающие фарфорово-хрупкую фигурку и не скрывающие ее прелестей, развеваются вокруг нее, словно сгустки тумана. На крыльях предвечернего ветерка летяг и вьются ее длинные светло-золотистые волосы, и одна вьющаяся полупрозрачная прядь ниспадает ей на лицо, закрывая большой зеленый глаз и нежный розовый ротик, приоткрытый либо в скорбной мольбе, либо в сдерживаемом стоне боли. Столь же нежно-розовы, как и рот, и соски грудей девушки, ибо они легко различимы под тончайшей завесой газа, приподнятой двумя отливающими перламутром полусферами; и почти столь же розовым, правда, чуть более бледным, кажется и покрытый нежным пушком треугольник между ног пленницы, где невесомая, воздушная, почти нематериальная ткань прилипла к телу от дуновения нескромного шалуна-ветерка. При наличии небольшой доли воображения, кажется, можно даже угадать, где начинается тот тайный разрез в низу живота…