Ален Роб-Грийе – Романески (страница 42)

Итак, по мнению Анри де Коринта, первое преступление против Природы совершили представители расы богов: первым покусился на нее Вотан, отломивший сук от мирового древа, чтобы сделать себе из него копье. Древо от нанесенной раны стало медленно умирать. Но преступление бога богов, несмотря ни на что, имеет определенное положительное значение, ибо копье олицетворяет собой атрибут мужественности, мужского начала, то есть того, что должно отныне обеспечить Порядок и Закон. Однако раса богов осудила таким образом сама себя на вечные сомнения, на утрату прежней силы и в конце концов на близкую гибель, ибо ни один из природных законов не сможет уцелеть и действовать, если зачахнет и умрет сама Природа. Тогда великаны пожелали воспользоваться упадком богов, ставших обидчивыми, злыми, неуверенными в себе, вероломными; разумеется, эти гиганты возмечтали о том, чтобы захватить верховную власть и править миром вместо богов; но великаны были не только сильны как динозавры, но и столь же глупы, ибо они не понимали, что будут существовать только до тех пор, пока сильна Природа, и что и они в свой черед окажутся не способными жить и процветать без нее. Великаны были, пожалуй, последним метастазом раковой опухоли, поразившей больной лес, и их противоестественная, уродливая громадность, какая-то не человеческая, а почти растительная, сама по себе сделалась знаком упадка и вырождения.

Чтобы покончить с великанами, Вотан создал расу героев, и им, рожденным на свет в результате лжи и супружеских измен, предстояло восстать против законов и вскоре освободиться и от Природы, и от богов, в теории по крайней мере. Ошибка Вотана заключалась в непонимании того, что абсолютная генетическая безупречность героев, у которых к являющемуся причиной их рождения адюльтеру добавилось еще и очень распространенное кровосмешение, обрекала их на беспредельную глупость. Что касается кровосмешения, то возьмем, к примеру, хотя бы Зигфрида: ведь он был дважды внуком Вотана, по отцу и по матери, ибо они в действительности были братом и сестрой, да к тому же он женился на валькирии, которой доводился племянником, ибо или Брунгильда доводится его двоюродному деду незаконнорожденной дочерью, произведенной на свет тоже в результате супружеской измены, — и таким образом Зигфрид становится своему деду еще и зятем.

Искренность, наивность этих героев, не ведающих ни страха, ни ненависти, ни осторожности, ни расчета, ни подозрительности, которую я бы назвал гомозиготным простодушием, осуждает их быть не просто глупцами, а идиотами: они лишены памяти, как лишены и чувства тревоги, чувства опасности, они безмозглы, самодовольны и хвастливы.

Зигфрид выкажет свои способности, вернее, окажется способным уничтожить последнего из великанов, правда, давным-давно погрузившегося в летаргический сон; потом он выкажет свою доблесть, дважды овладев вечно девственной Брунгильдой, даже не узнав ее, а затем глупо погибнет под ударами Хагена Нибелунга, достойного наследника как необыкновенного голоса своего отца, карлика Альбериха, так и его пристрастий творца и созидателя (впрочем, возможно, и химерических, мнимых). Кстати, сам Вагнер выказывает столько презрения и даже ненависти к славному и доброму Зигфриду, которого он не устает осыпать насмешками за его чрезмерную предупредительность и вежливость, насколько он хорошо относится к вероломному предателю Хагену. Чувствуется, что он испытывает к нему почти родственные, братские чувства, ибо тот близок ему по духу. При прослушивании «Гибели богов» совсем нетрудно угадать, кому из них двоих отданы симпатии композитора, даже если не заострять внимания на тональности тенора, почти всегда оставляющего впечатление чего-то нелепого и смешного, но именно в этой тональности, однако, предписано исполнять партию Зигфрида.

Однако карлик Альберих совершил второе преступление против Природы: он, прибегнув к хитрости и обману, похитил золото Рейна, из-за чего воды великой реки мгновенно утратили свой таинственный блеск, а вскоре и свою силу. Итак, сначала смертельная рана была нанесена лесу, а теперь и река получила столь же смертельный удар. Но преступление Нибелунга, как оказалось, было гораздо более ужасным и опасным, чем преступление бога, ибо он, вместо того чтобы выковать из этого золота какой-нибудь благородный меч, выковал вскоре кольцо, то есть символ недостаточности, неведения, вероломства, незащищенности, отверстия и… женственности. Здесь Анри де Коринт вспоминал, быть может, о тех еще недавних семинарах по Гегелю, что проводились в Высшей Нормальной школе, на улице Ульм, господином Александром Кожевниковым, более известным под именем Кожева^П2, как раз примерно в то самое время, когда нацисты закреплялись у власти в Германии.

Несомненно, Анри де Коринт с большим усердием посещал эти замечательные семинары, эти занятия, постепенно превратившиеся почти в легенду, и делал он это в течение многих лет, без перерыва. Он полностью разделял восторги и энтузиазм своих соучеников, среди которых были Жорж Батай, Андре Бретон, Клоссовски, Сартр, Арон, Лакан, не говоря уже о верном Раймоне Кено, чья сообразительность и пылкое рвение, старательность, усидчивость, работоспособность позволили сохранить письменные «свидетельства» о столь новаторских, революционных прочтениях гегелевских текстов, ибо он неделя за неделей фиксировал как бы процесс повторного создания «Феноменологии духа», причем таким образом, что эта книга стала своего рода Библией целого поколения интеллектуалов, придерживавшихся как правых, так и левых взглядов.

К мифу о Золотом кольце в трактовке Кожева, если мне не изменяет память, менее чем через десять лет вернется Сартр в своем трактате «Бытие и ничто», где кольцо будет представлять собой метафору человеческого духа

и сознания по Гегелю, ибо пустота, заключенная в центре кольца, то есть отсутствие золота, которое и делает его собственно кольцом по сути, как и фундаментальная недостаточность, пронизывающая центр (или суть) человека, представляется в качестве первоначальной основы «проекта его существования», то есть его свободы. В конечном счете только ядро небытия (ничто) определяет его конкретную толщину, и именно отсутствие в нем бытия исторгает его из себя самого в качестве бытия-в-мире, в качестве мирового сознания или осознания себя самого, в качестве становления, в качестве будущего.

Что касается Зигфрида, то ему предстояло непременно стать «положительным героем», преждевременным, несамостоятельным, легко управляемым, поддающимся чужому влиянию, покорным исполнителем чужой воли, заложником установленного порядка вещей; этот пустой, бесхарактерный человек, сосредоточенный целиком и полностью на самом себе, переполненный сознанием собственных достоинств, дарованных ему богом и общепризнанных, был осужден воспроизводить и множить Добро, то есть закон. Кстати, счастливое согласие Зигфрида с Природой уже изобличало его суть человека несвободного, порабощенного. Напротив, Хаген, сын Альбериха, несет в себе заряд отрицания, заряд активности, действенности и силы, который и ставит его в позицию противоборства, лицом к лицу с людьми благонамеренными, лицом к лицу с Природой, лицом к лицу с богами. Именно ему предназначено положить начало расе свободных людей, и он знает об этом.

Окутанный ночными туманами, там, где несет свои утратившие золотой блеск воды Рейн, ждет своего часа неподвижный Хаген. «Ты спишь, Хаген, сын мой?» — вопрошает старый Альберих. Нет, он не спит, он бодрствует, он несет свою ночную вахту. И он думает о кольце своей близкой свободы: украденное Вотаном у Альбериха, вырванное у Вотана последним великаном, отнятое у великана при помощи меча Зигфрида, подаренное Зигфридом валькирии по имени Брунгильда… Застывший на берегу Рейна Хаген ждет их возвращения, чтобы пронзить насквозь пустого, надутого спесью, словно шар, бесхарактерного Зигфрида и вновь овладеть кольцом. Привет тебе, одинокий человек, говорящий решительное «нет» общепринятому порядку вещей!

Здесь вовсе не место для того, чтобы задавать себе вопросы относительно масштабов искажений Анри де Коринтом текстов либретто опер Вагнера, не место здесь и для того, чтобы уделять внимание методу преподавания Кожева, и уж совсем не место для толкования мыслей Гегеля, для которого Природа, представляющая собой некое диалектическое единство, никогда не была и не могла бы быть чистой, абсолютной позитивностью. Нас скорее интересует то, как, каким образом были встречены подобные речи и вообще вся дискуссия в то время в политических кругах, где вращался Анри де Коринт. К сожалению, теперь уже слишком поздно вновь обращаться с вопросами на сей счет к моему отцу. Но кто еще мог сохранить воспоминания о том времени? Мне неизвестно, часто ли рассказывал — и рассказывал ли хоть иногда, или хоть когда-нибудь, однажды — Жан Пиель о том, как вел себя де Коринт на семинарах на улице Ульм. На самом деле мне даже неизвестно, посещал ли он эти семинары как активный слушатель или ходил туда только иногда, в исключительных случаях, сопровождая кого-нибудь из приятелей, к примеру, одного из братьев своей будущей жены.