Ален Роб-Грийе – Романески (страница 17)
Следа того, что искал человек на коне, не было видно и под самой дюной, где лежал сухой и комковатый песок, недоступный для приливной волны. Залив выглядел спокойным, как озеро, что совершенно исключало возможность предположения, что здесь недавно могла промчаться буря, унесшая в море все, валявшееся на берегу. Атмосфера кругом была столь покойна, что де Коринт, будто забыв некий страшный сон, пустил рысцой своего белого коня, также успокоившегося. Но, подъехав к овражку, по дну которого в сторону моря бежал ручеек, он снова увидел мостки, положенные на берегу прозрачного омутка неведомой ночной прачкой.
Деревянное сооружение находилось не в таком уж плохом состоянии, как показалось было графу в неверном лунном свете. Истертые дубовые доски от длительного пользования сделались белыми. Можно было, однако, поклясться, что кто-то только что здесь стирал. Проехав еще три шага, де Коринт обнаружил (и теперь у него возникло ощущение, что он попал сюда именно для того, чтобы это увидеть) на верхних сучьях куста вереска, росшего на склоне впадины, где журчал скромный ручеек, три свежевыстиранных предмета женского белья, сохнувших в нежданно-негаданно упавшем с серых небес желтом, тщедушном и будто не верившем в свое существование солнечном луче.
Сдержанная утонченность этих шелковых одежд, украшенных вышивкой и по-старинному очаровательных, указывала на то, что они не принадлежали простой крестьянке. Может, это как раз… Господи, сохрани и помилуй!.. Эта разорванная рубашка, этот крошечный треугольничек, этот гипюр — все это показалось человеку на белом коне уже виденным… Господи, помилуй!.. На этих узких кружевных панталонах и на этом поясе для подвязок виднелись большие свежие пятна крови, от алого цвета которых нестерпимо жгло глаза.
Анри де Коринт почувствовал, как страшный холод начал разливаться по его членам, по всему телу. В этом не было ничего странного, если учесть, что он, как видно, даже не переоделся после долгого купания минувшей ночью. Несомненно, именно это страшное переохлаждение и вызвало опасное воспаление легких, сильный жар и бред.
Рассказывают, что верный белогривый конь с той поры сделался каким-то странным, хмурым и строптивым. Бриньоганцы утверждают, будто лошади своего отражения не узнают, но что графский скакун увидел сквозь зеленую толщу найденного в море зеркала не лицо Мари-Анж, преследовавшее его хозяина, а свою морду, то есть собственную смерть. Твердая уверенность доверчивых крестьян в том, что животное в ту ночь превратилось в подобие дьявола или привидение, опиралось на то (и этому, кстати, имеется подтверждение), что стука его копыт не было слышно даже тогда, когда оно скакало галопом.
Если зачарованность коня ни у кого не вызывает сомнения по сию пору уже хотя бы из-за необычайной грациозности и красоты животного, то дата происшествия с зеркалом остается загадочной. В принципе, оно должно было иметь место задолго до разгрома 1940 года, и на достоверность моих воспоминаний указывает множество подробностей: все еще дикий вид этого берега Северного Финистера, с тех пор так обезобразившегося; традиционный ежедневный обход, совершаемый таможенниками все по той же тропе, идущей по самому краю обрыва; мундир бригадира и, наконец, мрачность сохранившего налет старины зала кафе в Кер-ан-Дю. И так далее.
Кроме того, не следует забывать, что полученная графом Анри на фронте рана сделала его окончательно неспособным к верховой езде. Все помнят его несгибавшуюся ногу и трость с серебряным набалдашником, которая не только помогала ему удерживать равновесие и меньше хромать, но и сообщала вид этакого денди, которым он умело пользовался и который придавал ему дополнительную импозантность. Далее. Мадемуазель Ван де Реевес, юная возлюбленная, чьи грациозные черты, искаженные упреком, внезапно возникли в зеркале-фантоме, погибла во время пребывания в Уругвае с графом Анри, который, как нам доподлинно известно, попал в Южную Америку лишь по окончании войны. Было ли у него там какое-нибудь любовное приключение до Мари-Анж? Это маловероятно. Не стала ли его напряженная политическая деятельность в 1930-х годах, принимая во внимание особенности его клиентуры, помехой для не совсем честного свадебного путешествия, пусть даже не сопряженного с преступлением или несчастным случаем, по той стороне Атлантики, по далеким берегам Ла-Платы?
Порою, однако, у меня возникает впечатление, что я путаю светловолосую Мари-Анж с другой красивой девушкой, Ангеликой фон Саломон, которая тоже была связана с молодым графом близкими отношениями. Наконец, возможно, что я невольно присваиваю де Коринту черты характера, боевые заслуги и биографические подробности более безобидные и ему не свойственные, может быть, заимствованные у других личностей, в ту эпоху более или менее знаменитых, таких, как Анри де Кериллис, Франсуа де Ла-Рок или даже претендовавший на французский трон граф Анри Парижский.
Подобно многим ветеранам войны (разочарованным в своей, так дорого стоившей, победе), этим беспокойным патриотам, в чьих сердцах день ото дня крепло отвращение к парламентскому строю, в начале 30-х годов мой отец состоял в Союзе Огненного креста, чей основатель, полковник де Ла-Рок, впоследствии был заподозрен в использовании своих вооруженных сил 6 февраля 1934 года для защиты Бурбонского дворца в ходе некоего секретного столкновения с полицией Даладье. Это обвинение, исходившее от «Аксьон франсез», разумеется, осталось недоказанным. Но оно как нельзя лучше иллюстрирует те антипатии и лицеприятность, которые разделяли отдельные группировки крайних правых сил.
Лишь в 1936 году (возможно, в начале 1937 года), пренебрегши советами наиболее верных друзей, де Коринт официально создал собственную группировку: Национально-социалистическое возрождение (между тем как еще молодым человеком он был избран депутатом по списку монархистов, когда предпринималась скоротечная попытка создать единое пропорциональное правительство). Это движение успеха не имело и почти сразу о нем забыли, поскольку за потенциальных членов, в конечном счете весьма немногочисленных, вступило в борьбу слишком много мелких партий, зачастую довольно пассивных перед лицом прокламационных, агрессивных и пустопорожних программ конкурентов. Нынче скорее со скукой, нежели с сожалением (и удивлением), я обнаружил отголоски гражданского энтузиазма — более или менее притягательного — и разочарования, если не горького привкуса, в персонаже по имени Лаура, прошедшем по всему «Цареубийце», моему первому роману.
Что до различных политических личин де Коринта (например, он непродолжительное время заигрывал с компартией в наиболее сталинистский период ее истории), то, вероятно, они представляли собой лишь воплощение его собственной неуверенности как перед возраставшей тревогой, так и перед растущей опасностью. Красиво умереть в каком-нибудь бесполезном сражении с танками противника (коим, по иронии судьбы, оказалась та самая Германия, сенсационным возрождением и идеологией которой он восхищался), скорее всего было для него вероятностью, хладнокровно рассматриваемой им как возможной. Он из сражения вышел прихрамывая — но элегантно — и, как обычно, готовым со всем пылом своего сердца взяться за любое, даже самое подозрительное, дело.
Бывший директор Французского театра Давид Самюэльсон в своих воспоминаниях отмечает, что на исходе отрочества де Коринт возмечтал сделаться великим актером и что он играл на небольших парижских сценах, иногда исполняя кое-какие серьезные роли. В ту пору он отдавал предпочтение пьесам историческим, в которых изображал одиноких героев, чьи судьбы были великими и печальными, как, например, жизнь Наполеона, Берлиоза и Кромвеля… > связи с этим Самюэльсон замечает, что всякий политический деятель — это неудавшийся театральный актер. Вероятно, справедливо и обратное.
К концу 30-х годов финансовое положение отцовской картонажной фабрики улучшилось. Сверх больших, летних, каникул, которые мы всегда проводили в Керангофе у бабушки по материнской линии (к ним вскоре добавились поездки на непродолжительное время к морю, в гости к старшей маминой сестре, чей обыкновенный крестьянский дом был построен неподалеку от Киберона), нам прибавили краткосрочные каникулы зимние, и мы ездили на Юру с настоящими лыжами и всем прочим снаряжением, с любовью готовившимся нами за несколько недель до отъезда. (Это была эпоха жирных смазок для обуви, регулируемых креплений и норвежских смоляных мазей для лыж, чьим резким запахом пропитывалась вся квартира.)
После смерти дедушки Роба мы уже не ездили в Арбуа, где при его жизни наслаждались упоительными осенними ощущениями, собирая опавшие яблоки и свежие грецкие орехи по обочинам дорог, пересекавших из конца в конец начинавшие рыжеть поля.
(Несколько расплывчатая увеличенная фотография светло-коричневого цвета, на которой виден на заднем плане, посреди голых деревьев, замок, изображает меня по-девичьи миловидным ребенком семи-восьми лет в перкалевом фартуке, похожем на коротенькое платьице, обнимающим голой рукой куст штокроз, склонив в его сторону свою украшенную каштановыми локонами голову, с ласковой улыбкой, адресованной объективу.)