Ален Роб-Грийе – Романески (страница 16)

Как бы там ни было, ценой неимоверных усилий граф справился с тем безумным трудом, выполнить который почувствовал себя обязанным. Он вытащил добычу из воды и в изнеможении повалился на песок, как если бы собирался лечь спать. Но от холода, усталости и нервного перенапряжения его трясло, как в лихорадке. По его мышцам то и дело пробегали непроизвольные болезненные судороги.

Открыв глаза, он увидел склонившуюся над ним свою белую лошадь, которая смотрела на него по-человечески грустно, а может, даже с тоской и упреком. Граф Анри отвернулся, приподнялся на локте и перевел взгляд на зеркало, которое лежало возле, среди ракушек и обрывков водорослей, оставленных отливом. Огромная рама, казалось, была сделана из палисандра, то есть из очень темного южноамериканского красного дерева. Само зеркало уже потемнело — скорее всего из-за долгого пребывания в соленой воде; его сплошь покрывали начавшие высыхать капли. Вдруг в глубине толстого стекла, зеленый цвет которого в лунном свете приобрел синеватый оттенок, де Коринт отчетливо увидел — и почти не удивился этому — нежное бледное лицо своей невесты Мари-Анж, утонувшей на атлантическом пляже неподалеку от Монтевидео. Ее тело так и не нашли. И вот она перед ним — с загадочной улыбкой на устах, устремившая на него свои голубые глаза.

Вскоре — не более чем через несколько минут — граф потерял сознание. Один из бриньоганских таможенников, совершая утренний обход, с удивлением обнаружил одиноко стоящую на берегу прекрасную белую лошадь, явно собственность богатого человека, на что указывали изящное черной кожи седло и никелированные стремена, ярко блестящие, несмотря на серое небо; поводья уныло свисали долу. Подойдя к животному, он увидел на песке тело возле большого овального зеркала, вставленного в резную раму из красного дерева, дерева столь темного, что его можно было принять за черное, эбеновое.

Лежащий на спине человек производил полное впечатление трупа. Вода к этому часу поднялась практически до предела и обдавала ему сапоги. Одежда, всего несколько часов назад красивая и элегантная, намокла до такой степени, что поначалу таможенник решил, будто перед ним валяется выброшенный морем утопленник. Однако лошадь, которая вряд ли была вместе со своим хозяином (чей костюм вполне соотносился с шикарной конской сбруей) жертвой крушения какого-нибудь прогулочного парусника, делала это предположение сомнительным.

На всякий случай добросовестный бригадир решил сделать то, что полагалось по инструкции, а именно попытаться удалить воду из легких утопленника — если еще не было поздно. За несколько минут усилий он добился лишь того, что человек открыл глаза, хотя все еще не мог ни говорить, ни двигаться, — столь сильным оказалось пережитое им потрясение. Несчастный совершенно не понимал вопросов, настойчиво предлагаемых ему неким в униформе, который вдруг вторгся в его грезы. Бедняга смотрел на него блуждающим взглядом, как бы предпринимая отчаянные попытки осознать свое существование на земле.

Убедившись в том, что в этой прочно слаженной человеческой конструкции ничего не повреждено, таможенник, который, невзирая на свой относительно небольшой рост, обладал недюжинной силой, без особого труда привел всадника в вертикальное положение. Но сажать его на лошадь в таком состоянии не решился. Бригадир постановил, что лучше всего было бы довести беднягу до скромного трактира на берегу соседней бухточки в месте, называвшемся Кер-ан-Дю, где широкая каменистая тропа вела к рыбацким хижинам, и там дождаться лекаря, а на лошадь погрузить это самое зеркало, в принадлежности которого незнакомцу таможенник не сомневался. Но когда бригадир попытался осторожно водрузить тяжелый и хрупкий предмет на седло, чтобы как-нибудь его к нему прикрепить с помощью поводьев, охваченное внезапным страхом животное (которое дотоле вело себя спокойно, хотя и держалось на расстоянии), встав на дыбы, громко заржало, затем, грузно опустив передние ноги, начало пятиться, дико раздувая ноздри, расставив в стороны все четыре конечности и низко опустив голову. Увидев столь необычное поведение животного, бригадир не на шутку испугался.

Зеркало было тяжелым, и просто так донести его до постоялого двора не представлялось возможным. Таможенник решил оттащить его подальше от воды и потом приехать за ним на телеге, которую можно было одолжить у сборщика водорослей. Проделав все, что считал нужным, он подошел к графу, который молча и безразлично наблюдал за его действиями, шатаясь на своих одеревенелых ногах и явно не имея сил сделать хотя бы шаг.

Взвалив на себя немалую долю веса этого большого и беспомощного тела, то медленно, то чуть быстрее — в зависимости от сюрпризов дороги — продвигаясь по извилистой тропинке, бригадир упорно искал ответ на вопрос, как зеркало могло попасть на берег. В самом деле, не гулял же этот элегантный всадник — при всей крепости своего телосложения — по пляжу с таким тяжелым и неудобным грузом. Ежели допустить, что предмет оказался на суше вследствие кораблекрушения, тогда оно должно было принадлежать государству, а не подобравшему его незнакомцу. Другое дело, если тот выловил его в море; но это мало вязалось с его экипировкой: задайся целью доплыть до зеркала, разве не снял бы он свой явно не подходящий для этого костюм? И еще. Извлекши находку из воды, незнакомец получал право на треть стоимости трофея. Далее. Закон требовал дождаться возможного собственника или наследника найденного имущества.

Наконец оставалась еще более сложная вероятность того, что все эти три элемента события — всадник, лошадь и зеркало — очутились одновременно в данной точке побережья случайно, что между ними нет никакой связи, ни причинно-следственной, ни имущественной! В то время как, шатаясь из стороны в сторону, мужчины плелись по дозорной тропе — местами весьма коварной, — сопровождаемые шедшим в трех метрах позади них печальным животным, ум добросовестного стража порядка все более и более увязал в хитросплетениях морского права и предположений…

С этого момента рассказ становится еще более запутанным. Очень похоже на то, что Анри де Коринт добрался до хутора в самом лучшем виде и что нелегкий переход под руку со спасителем окончательно возвратил его к жизни. Скорее всего он не стал дожидаться лекаря, тем более что кофе с добавкой спиртного, которым трактирщик по своему обыкновению потчевал моряков, оказалось достаточно, чтобы покончить с его полуобморочным состоянием. Однако говорят, будто бы пришлось отвести графа в одну из комнат, где в продолжение нескольких суток кряду его била лихорадка, да так, что появилось опасение, как бы он не повредился в уме.

В бреду де Коринт произносил бессвязные фразы, даже обрывки фраз, расслышать которые порой было невозможно, но в них все время упоминалась какая-то молодая женщина, то ли случайно им убитая, то ли погибшая во время крушения судна для подводной охоты. Понимание его слов, по которым восстановить последовательность событий было практически невозможно, усложнялось не только тем, что они содержали в себе лишь обрывки противоречивых мыслей, но и тем, что из прошедшего времени больной вдруг переходил в настоящее, хотя речь явно велась об одном и том же периоде его жизни и об одних и тех же событиях.

Между тем одно было совершенно ясно: день драматического появления графа Анри в тесном и полутемном зале трактира в Кер-ан-Дю, где сидевшие за столами рыбаки вдруг, как по команде, замолкли и повернули головы к открытой двери, порог которой граф переступал (не без помощи крепкой десницы стража порядка), именно в тот же день, неведомо как, обманув бдительность бригадира, он, де Коринт, на своей лошади возвратился к месту ночного происшествия, рассчитывая найти свою опасную добычу. Чтобы примирить эти два, на первый взгляд не имевшие ничего общего между собой, рассказа (первый — о быстром восстановлении сил графа, второй — о его длительном пребывании в постели), можно допустить, что больной, преодолевая уже начавшуюся лихорадку и введя хозяев трактира в заблуждение относительно состояния своего здоровья, действительно очень скоро под тем или иным предлогом покинул заведение и благодаря въевшейся в плоть и кровь привычке к верховой езде сумел добраться до опасного берега, считавшегося таковым во всех преданиях и суевериях, многократно слышанных мною в детстве.

Несмотря на то, что эти последние кадры серии (получившие название «Возвращение зеркала») все еще очень запутанны — настолько они противоречат друг другу и смешались с подсознательными фольклорными реминисценциями, — некоторое количество довольно правдоподобных фактов можно принять за ориентиры. Граф Анри, прибыв в запомнившуюся бухту и окинув излучину взглядом, стоя на дюне, покрытой щеткой кустов розового вереска и пучков армерии, обнаружил, что зеркало исчезло. Начался отлив и показалась широкая полоса блестящего словно атлас и заманчиво вогнутого песчаного пляжа, который предстал перед ним в виде некоего светлого и абсолютно нового пространства, безукоризненно ровного и гладкого, где, позволив себе исключение, отошедшая вода в то утро не оставила после себя ни единого обрывка водоросли, ни вообще ничего, так что любой, даже самый крошечный, предмет был бы замечен сразу.