Ален Роб-Грийе – Романески (страница 106)

Итак, я, как и обещал после возвращения с Антильских островов, принес рукопись «Резинок» в издательство «Минюи» (где только-только вышли сначала «Моллой», а следом за ним и «Малон»). Ламбриш, быстро пробежав глазами несколько страниц, высказал свое мнение, очень благоприятное, и предоставил всю рукопись заботам Жерома Линдона, который и прочел ее от корки до корки за один присест, утром, и пришел в совершеннейший восторг. Вспоминая сцену, имевшую место в тот день, когда наводивший всех такого страху главный редактор издательства принял меня у себя, принял очень тепло и радушно, выказав горячее одобрение моему произведению и предложив поскорее подписать договор, я вижу ее настолько отчетливо, что могу припомнить даже некоторые детали, относящиеся, так сказать, к сфере материального, детали, имевшие очень важное значение. Так вот, кажется, я ошибся, когда упоминал чуть выше о бледно-голубой обложке «Цареубийцы».

Текст моего первого романа был отпечатан на машинке моей матерью на обычной бумаге того формата, что продается в писчебумажных магазинах, листы эти не были сшиты между собой, а просто сложены в папочку из более плотной бумаги, возможно, желтоватого оттенка. Это можно было легко проверить, если бы я не должен был оставаться в Нью-Йорке еще пять недель (Катрин приедет ко мне завтра), довольно далеко от моих архивов, находящихся в Нормандии, разобранных, методично классифицированных и расположенных по должным образом надписанным картонным палкам и коробкам господином Рибалкой. Однако несмотря на то, что проверить мое предположение не представляется возможным, я все равно почти уверен в том, что сначала кое-что спутал: это рукопись «Резинок», отпечатанная секретаршами в папиной конторе, была заключена между двумя листами мягкого рыхловатого картона ярко-синего цвета, быстро выцветшего при свете дня, с приклеенной тонкой «спинкой» из черной вощеной ткани.

«Но какое все это имеет значение, какое значение?» — повторял старый царь Борис незадолго до казни. Я отвечаю ему здесь, что очень хитер, сообразителен, догадлив и даже мудр окажется гот, кто сможет сказать, пусть даже и на пороге Ада, как будут оценены дела и деяния, как они будут посчитаны и разделены между всеми. И какой инстанцией.

Пролог моей книги с поблекшей, выцветшей обложкой, ее пять глав (соответствующих пяти актам древнегреческого театра) и наконец эпилог были разделены на два томика; рукопись существовала в трех экземплярах, один был отпечатан на машинке, а два других были копиями, сделанными под копирку. Я сохранил у себя один из них. Второй по моей просьбе был передан Раймону Кено его другом Жаном Пиелем; я никогда больше ничего о нем не слышал.

Третий экземпляр — это как раз тот, что я в моей памяти перелистываю вместе с Жеромом в его тогдашнем кабинете, для того чтобы уточнить некоторые детали и обсудить правильность расстановки кое-каких знаков препинания, — их он пометил на полях во время читки рукописи, так как они вызвали у него вопросы и сомнения. Таких мест немного, но вопросы пунктуации порождают бурные дебаты, так как я стойко и упорно держусь за предложенные мной варианты. В качестве некоторой компенсации я жертвую ради моего нового друга словами «как на мельнице», что относились к той малопонятной легкости, с которой следующие друг за другом убийцы Дюпона-Лая проникали в его особняк на улице Арпентер; впрочем, в этих словах содержался какой-то шутливый намек, но в чем суть и соль самой шутки, я уже и сам совершенно забыл.

Но вот в очередной раз взъерошенный немец в стальных очках оказывается во власти странного приступа полуржания-полувоя гиены; сей безумный не то хохот, не то вой идет по нарастающей до самых высоких нот, чтобы оборваться на пронзительно высоком звуке «до» верхней октавы.

— Отель «Лютеция» будет весьма нам удобен, — говорит он, — потому что в него можно входить и из него можно выходить сколько угодно, в любое время суток и в любой одежде.

— Как на мельницу, — откликается граф Анри, тем самым как бы выказывая свое согласие, но думая о другом, о чем-то своем.

И тотчас же после этого разговора они оказываются все трое в гостиной роскошных апартаментов номера на третьем этаже; де Коринт сидит в своем любимом кресле, удобном, хотя и не расслабляющим до изнеженной лени, работорговец стоит рядом, и оба они смотрят на Мари-Анж, также стоящую на ногах, но на сей раз совершенно нагую; она еле заметно покачивает хорошо очерченными, крутыми бедрами, словно для того, чтобы сохранять равновесие, так как только одна из ее босых ножек полностью стоит на полу и утопает в толстом, ворсистом индийском ковре, тогда как другая приподнята и касается ковра лишь кончиками пальцев, потому что она согнута в колене и слегка отведена в сторону, так что ляжки оказываются раздвинутыми, причем согнутая коленка в грациозном движении притворной детской невинности стремится прижаться к колену другой, упирающейся в пол ноги. И все это делается со скромно потупленными перед покупателем глазками.

На прелестной, хотя и несколько напыщенной картине конца прошлого века, принадлежащей, как мне кажется, кисти Опоста Маннере, старшего брата Эдуара Маннере, подобная же сцена — по правилам приличия и ради соблюдения принятых в академической живописи условностей — представлена в совсем ином декоре: там действие происходит на закате дня, на террасе какого-то здания с коринфскими колоннами, увитыми виноградными лозами и цепкими побегами шиповника. В центре круга, образованного тремя персонажами, валяются небрежно брошенные темно-синие туфельки, запятнанные неведомо откуда взявшейся свежей кровью, ярко-алые капельки которой виднеются на светлой коже подкладки и вокруг туфелек, на белых мраморных плитах, откуда бдительно наблюдает за всем происходящим великолепная рыжая сука, лежащая у ног хозяина и скалящая зубы так, что видны ее грозные клыки.

Хозяин сидит в кресле, опираясь на жесткий подлокотник и положив подбородок на сжатый кулак, сидит в позе глубокой задумчивости, рассеянности или некоторой подозрительности, и пристально смотрит на изящную бальную туфельку и на пятно крови, смотрит слишком долго, словно он думает о чем-то другом и видит в конце концов что-то совершенно иное, быть может, унесясь мысленно куда-то далеко, в потусторонний мир. Прямо напротив него, не зная что делать со своими тонкими, изящными руками с нежными, округлыми изгибами (еще не испорченными спортивными занятиями на свежем воздухе), и потому подняв их к лицу, стоит юная девушка, почти девочка-подросток. И воздела она неодинаково согнутые в локтях руки — словно в надежде этим жестом обеспечить последнее убежище для своего стыда, в то время как ее целомудрие выставлено на всеобщее обозрение, подвергается осмотру и заносится в опись перед предстоящим неизбежным жертвоприношением. Вся поза в точности воспроизводит позу, в которой скульптор запечатлел и заставил навеки застыть Прекрасную Анжелику перед фонтаном в Мениле. Де Коринт вновь медленно поднимает на нее глаза.

Здесь можно было бы дать обыкновенное описание юной немочки, только слегка эротизированное: красочно изобразить пухленькое, довольно упитанное тельце, маленькие, но уже достаточно хорошо округлившиеся грудки, талию, гораздо более ярко выраженную, чем свойственно девочкам ее возраста, молочно-белую гладкую кожу, оставшуюся именно белой и гладкой, несмотря на частые игры под палящим солнцем, треугольничек рыжеватых волос и т. д. Обычный набор: пристальное внимание к интимным прелестям, изобилие запретных, то есть непристойных прилагательных, скрытая жестокость.

Де Коринт знаком велит девушке подойти еще ближе. Она немедленно подчиняется, не пытаясь оттянуть время, так как понимает, что это бесполезно. Милая, спокойная и покорная, девушка исполняет в точности все приказания строгого исследователя-оценщика и позволяет рассматривать себя со всех сторон, в самых различных позах, придвигаясь к покупателю все ближе. Он рассеянно начинает ее ласкать. Она сама услужливо и охотно раскрывается ему навстречу, естественная, словно полевой цветок, по всему ее юному телу пробегает довольно заметная чувственная дрожь, в то время как бедра ее сами собой напрягаются и изгибаются, руки поднимаются вверх и вытягиваются дугой над копной золотистых рыжеватых, словно шерсть дикого зверька, волос, а ротик тоже сам собой раскрывается, и становится виден розовый кончик языка, таящийся за двумя рядами маленьких ровных зубок, ослепительно-белых, крепеньких, остреньких, как у хищной зверюшки. Де Коринт задается вопросом, не слишком ли она уже опытна, не стоит ли ему пожалеть об этом; он мысленно спрашивает себя, не огорчает ли его то, что он не дождался от нее более неловких, менее услужливо-любезных движений, свойственных настоящим «дебютанткам», только-только достигшим половой зрелости и подвергающимся насилию. Эта ведь тает от первых прикосновений совершенно незнакомого человека. Но он, конечно, сумеет в тайнике постели спровоцировать ее на сопротивление и вызвать у нее слезы.

— Она, похоже, из молодых, да ранних, — говорит де Коринт, и в голосе его слышится легкий упрек.

— Климат таков! — отвечает коротко, словно отрезает, предположительный, но маловероятный отец.