Ален Роб-Грийе – Романески (страница 107)

Однако де Коринт, продолжая свои исследования, принимается настаивать на том, что товар, который ему предлагают, уже был, так сказать, в употреблении и прошел некоторую «обкатку».

— И она уже не девственница.

— Честно говоря, меня это не очень удивляет! — отвечает продавец, еще шире расплываясь в улыбке.

Уж не он ли сам лишил ее невинности? Не он ли научил ее принимать соответствующие позы, быть такой услужливо-любезной? Не он ли пробудил в ней тягу к наслаждению? Де Коринт, ощутив некоторое волнение и даже смущение при виде того, как влажная слизистая оболочка интимного местечка покорной рабыни очень быстро становится по-настоящему мокрой, был ужасно раздражен и возмущен тем, что это явление вызвало у «папаши» взрывы все того же истерического, визгливого, доходящего до фальцетных рулад смеха. А немец, по-прежнему непредсказуемый в своей реакции и поведении, внезапно обрывает смех на самой высокой ноте и резко меняет тему, чтобы спросить с совершенно неожиданной серьезностью и даже некой торжественностью в голосе:

— Вы намереваетесь на ней жениться?

— Нет! — резко и сухо бросает ему граф Анри, не переставая ласкать потайные прелести Мари-Анж, проникая все глубже и глубже внутрь и предаваясь этому занятию с нарастающими страстью и тщанием.

— Это весьма достойно сожаления и даже весьма прискорбно, — говорит так называемый отец, — но именно этого я и опасался Да, я подозревал, что так и будет. Но в любом случае, вне зависимости от того, произойдет ли это с благословения Церкви, то есть после совершения определенных таинств, или без оного, вы не сможете быть никем иным, как джентльменом.

— Откуда вам знать?

Девушка, по телу которой медленно-медленно начинает распространяться зарождающаяся волна томной дрожи, предвещающей мерные колебания, сходные с колебаниями морской зыби, однако продолжающая стоять прямо и неподвижно, словно она прикована цепями или привязана веревками к пыточному столбу, нравится де Коринту безмерно, но, несмотря на это, настроение у него внезапно портится и с каждой секундой продолжает все больше ухудшаться — он оказывается во власти какого-то раздражения, странной подозрительности и в некотором роде даже тревоги, неясной, смутной, непонятно чем порожденной. И вот совершенно неожиданно немец переходит со своего родного языка, на котором и велся весь диалог, на превосходный французский и произносит почти без всякого акцента:

— Кавалерийский офицер не может быть никем иным, кроме как человеком чести, полковник де Коринт.

Граф Анри, словно обжегшись, резко отдернул руку, и жест этот был нарочито, преднамеренно грубым. Девушка невольно вскрикивает, тихонько и жалобно, сдвигает ноги и робко подносит маленькую ручку к рыжеватому треугольнику, прикрывая свои истерзанные пальцами де Коринта половые органы. Граф молча, пристально, в упор, невозмутимо и бесстрастно смотрит на субъекта в железных очках, на лице которого застыла какая-то очень неприятная ухмылка, ехидная, вызывающая, провокационная, быть может, даже угрожающе-опасная, обнажающая зубы. После довольно продолжительного молчания он говорит:

— Не под этой фамилией я зарегистрирован в книге отеля, как, впрочем, и не эта фамилия фигурирует в моем паспорте. Уж не обладаете ли вы даром ясновидения?

— До определенных событий в нашей стране я возглавлял кафедру парапсихологии в Гейдельбергском университете, — объясняет наличие столь глубоких познаний человек, являющийся по совместительству тайным агентом и торговцем живым товаром, объясняет, так сказать, на полном серьезе, тотчас же чопорно, на академический манер, кланяясь и представляясь:

— Профессор Ван де Реевес, к вашим услугам.

— Граф Анри де Коринт, — машинально произносит наш разоблаченный герой, встав с кресла, чтобы ответить поклоном на поклон.

Потом, погрузившись в раздумья над этим новым неожиданным поворотом в своем положении, он подходит к большому окну. Под самой ближней араукарией, как раз напротив отеля, в тени ее раскидистых ветвей, располагающихся строго горизонтально по отношению к земле и строго перпендикулярно по отношению к идеально прямому стволу, неподвижно застыли двое мужчин. Это довольно светлые метисы, в белых брюках и таких же белых рубашках, лица обоих почти скрыты очень большими черными очками. Когда де Коринт приблизился к окну, закрытому для того, чтобы не позволить раскаленному воздуху с улицы проникнуть в прохладную комнату, ему показалось, что они, до той минуты пристально смотревшие на богато изукрашенный лепниной, хорошо заметный снаружи выступ, которым на фасаде, так сказать, отмечены «королевские покои» отеля, те самые, что занимал он сам, разом опустили головы.

— Сколько ей уже исполнилось лет? — спрашивает он, не поворачивая головы и не глядя на собеседника.

— Ей исполнилось пятнадцать этим летом (я имею в виду наше лето, в Южном полушарии). Знатоки уверяют, что наилучшим моментом для мужчин-любителей является именно весна шестнадцатого года. Если девушка будет еще моложе, то вы не сможете получить от нее истинное наслаждение, когда пройдет первый острый привкус изнасилования. И вы не можете не знать того, что настоящие блондинки — большая редкость на этом специфическом рынке от Белена до Буэнос-Айреса.

Стоящие под гигантской араукарией мужчины в белоснежных одеяниях перекинулись парой-другой слов и разошлись: один так и остается стоять на посту, прислонившись спиной к шероховатому стволу дерева, а второй уходит, направляясь к авениде Атлантика и к трем кафе, что носят имена трех государей с воистину несчастными судьбами: Рудольфа, Христиана-Карла и Максимилиана. Террасы кафе выходят прямо на пляж. Однако, сделав несколько шагов, метис оборачивается и бросает последний взгляд на окно, над которым переплелись тела обнявшихся сирен, окружающих большую морскую раковину, служащую колесницей супруге Посейдона Амфитрите, по крайней мере предположение о направлении его взгляда верно настолько, насколько позволяют о нем судить широкие солнцезащитные очки. Де Коринт поворачивается к ожидающим его решения посетителям.

— Она не блондинка, — говорит он, — она рыжая.

— Нет, блондинка! Этот оттенок называют венецианским золотом, — поправляет графа отец девушки. — Да и, во всяком случае, говорят, что рыжие еще лучше блондинок!

Кстати, поправка, сделанная господином в стальных очках, вполне приемлема, вернее, вполне достойна быть принятой к рассмотрению. Шелковистые завитки на лобке только чуть более рыжеваты, чем золотистая шевелюра, отливающая медным блеском, и это кажется вполне нормальным явлением. Что же касается запаха девушки, то к запаху свежескошенного сена, только-только выловленной креветки и жимолости примешивается тонкий аромат мускуса, по крайней мере, так кажется графу, когда он подносит указательный и средний пальцы к усам, чтобы их пригладить под носом. «Да, этот запах был и остается одним из самых таинственных запахов в мире, — думает граф, — в нем нет резкости, вызова, напора, он весьма приятен во всех отношениях». Де Коринт подходит к девушке-подростку, которая, в то время как он смотрел на улицу, вновь приняла начальную позу статуэтки, выставленной в витрине музея, где представлено искусство древнегреческих мастеров.

— Покажи мне твои глаза, — приказывает он.

Мари-Анж опускает руки, скрывавшие за своими изящными линиями верхнюю часть лица, и, медленно изогнув стан движением восточной танцовщицы, прячет руки за спину, сцепив их во впадине на талии. Так как она явно меньше ростом, чем граф Анри, то он берет ее за подбородок и кладет его на свой сжатый кулак. Она поднимает на мужчину прекрасные глубокие озера своих зеленых глаз, которые превосходно, классически сочетаются с цветом ее волос и оттенком кожи. Крохотные веснушки рассыпаны по ее бархатистым щечкам, в особенности на скулах и на крыльях носа. Кончиками пальцев де Коринт слегка касается ее губ, чуть раздвинувшихся в еле заметной мимолетной боязливой улыбке, вполне заслуживающей доверия.

И тогда он дает ей пощечину. Не обижаясь и не жалуясь на столь незаслуженное наказание, заранее соглашаясь принимать как должное все капризы хозяина и повелителя, Мари-Анж выглядит совершенно растерянной, что ей ужасно идет. Ее большие глаза становятся еще больше, они наливаются близкими слезами, делаются влажными, а ее рот раскрывается шире. Де Коринт не может удержаться, чтобы не поцеловать ее в подрагивающие пухлые губы, которые она доверчиво отдает ему, запрокинув голову назад, закатив глаза и еле заметно причмокивая, словно пьет мед.

«Бог мой! Как все это далеко от меня! — думает де Коринт, желающий хоть как-то упорядочить, а потому упорно старающийся перечитать много-много, я даже не знаю точно сколько лет спустя, эти разрозненные листочки воспоминаний, рассыпанные по его огромному письменному столу из очень темного орехового дерева с красноватыми прожилками, как на мраморе; стол стоит почти напротив массивного шкафа из еще более темного дерева, хотя и сделанного когда-то из того же самого выброшенного морем на берег бревна; увы, стол и шкаф — это все, что осталось графу из старой меблировки Черного Дома, разошедшейся по разным хозяевам с публичных торгов после того, как по решению суда на его. имущество был наложен арест. Да, как все это далеко! Далеко в пространстве, далеко во времени, далеко в сознании, далеко в памяти, далеко по духу.