Алексис Солоски – Здесь, в темноте (страница 27)

В задней части магазина выставлены парики, каждый из которых надет на пенопластовую голову, удерживаемую на невероятно длинной шее. Здесь есть и розовые парики, и зеленые, афро невероятных размеров, голубой пикси, каштановая шевелюра. Я достаю крошечную одноразовую шапочку из пластиковой миски и натягиваю на голову. В зеркале я выгляжу чужой, беззащитной, и я вижу, каким худым стало мое лицо, скулы выступают, как парные бритвы, под каждым глазом бледные фиолетовые полумесяцы. Я примеряю беспорядок из веселых светлых локонов и срываю его, чтобы не причинить себе вреда. Короткий вьющийся каштановый парик выглядит вполне прилично, но неприятно напоминает гриву Ирины, так что он тоже возвращается на безглазую голову. Затем я нахожу парик на несколько тонов светлее, переходящий из бледно-мышиного в медовый блонд, длиной до плеч. Даже не взглянув в зеркало, я могу сказать, что он мне идет. Женщина, которую я вижу, выглядит вежливой, приятной, даже симпатичной. Возможно, она ходит на занятия йогой. Она могла бы пить коктейли. Она вполне могла бы иногда работать секретаршей в приемной.

Я приношу парик на кассу и наблюдаю, как латиноамериканка с идеальными бровями, безукоризненным baby hair[23] и помадой цвета застарелого синяка вносит сумму в кассу. Повинуясь импульсу, я добавляю тонированный блеск для губ и флакончик лака для ногтей бледно-розового цвета балетных туфель и сырых куриных грудок. Нора, похоже, из тех девушек, которые делают маникюр дома.

На улице я звоню Эстебану.

– Готов удивиться?

– Папа римский носит моделирующее белье?

– Хуже. Я только что купила новую косметику.

Он хлюпает носом.

– Я так горжусь тобой, бебита. Я бы заплакал, но не хочу испортить свое лицо.

– Еще кое-что. Твой кузен, компьютерный гений, который делает поддельные удостоверения личности, он все еще в бизнесе?

– Диего? Да, все еще занимается. Тебе нужно удостоверение, бебита? А я все это время думал, что ты уже достаточно взрослая, чтобы пить, – говорит он, хихикая.

– Да, но у меня есть девичья мечта привести уровень алкоголя в крови в соответствие с моим возрастом. Для этого нужно сбросить несколько лет. Или перейти на этанол. Так что?

– Сейчас уточню и перезвоню.

Пока я жду, я наблюдаю, как мое дыхание конденсируется в зимнем воздухе, и тереблю бумажный пакет с моим париком. Неужели так легко уйти из своей жизни в другую? Это то, что сделал Дэвид Адлер? Внизу грохочет поезд L, и когда я представляю, как проваливаюсь вниз, вниз, вниз, проваливаюсь сквозь решетку в какой-то другой мир, у меня звонит телефон.

– Диего говорит, что может сделать тебе документы. Встретимся после работы, я подвезу тебя.

– Он быстро работает? У меня спектакль в Челси в восемь. Нужно посмотреть, как девственницам-мученицам отрезают сиськи.

– Бебита, твоя работа – полный трэш.

– Я не спорю.

– Да, Диего быстро работает, – продолжает Эстебан. – Он говорит, чтобы мы остановились в одном из тех мест, где делают фотографии для паспортов, и сделали пару снимков. Его гонорар – сто восемьдесят. Захвати парочку батончиков Chunky, если хочешь, чтобы он хорошо с тобой обращался.

– А он умеет получать удовольствие от жизни, – говорю я, поднимая сумку, и поворачиваюсь к дому.

– А еще страдает патологическим ожирением и, возможно, все еще девственник.

– Скажи ему, чтобы следил за своими сиськами.

Вернувшись в квартиру, я съедаю несколько кусочков клаб-сэндвича, который прихватила с собой, затем переодеваюсь в шелковую блузку. Я встряхиваю парик и натягиваю его на голову, задерживаясь перед зеркалом, чтобы нанести блеск для губ. Вивиан входит в квартиру, но выходит из нее Нора, подпрыгивающей походкой и вступительной песней из «Into the Woods» на губах. Норе приходится зайти в четыре винных погребка и супермаркет, пропахший увядшей зеленью, прежде чем она находит батончики Chunky. (У Жюстин было бы меньше проблем с поиском наркотиков в дождливую среду.) Затем она заходит в копировальный магазин, и мужчина с угрями по всему носу фотографирует ее. Она забирает снимки с благодарностью и радостью. Захлопнув дверь магазина, я снимаю парик. Пока что хватит Норы.

В половине шестого я жду Эстебана под офисным навесом. Он появляется в черной атласной куртке-бомбере и оливковых шароварах, с белой кожаной сумкой на груди.

– Теперь ты скажешь мне, зачем тебе на самом деле это удостоверение? – говорит он, поглаживая мое лицо, как оценщик, собирающийся снизить минимальную ставку. Я приучила себя не вздрагивать от его прикосновений.

– Давай просто скажем, что я подумала, что попробую побыть кем-то другим на некоторое время, – отмахиваюсь я.

Он фиксирует на мне взгляд, который он оставляет для пухлых белых женщин в кроп-топах. Но затем выражение его лица смягчается.

– Ты серьезно? Это опасная хрень, бебита. Если ты слишком надолго уходишь от себя, вернуться бывает трудно.

– Ты говоришь по собственному опыту?

Он снова натягивает маску.

– Ты не помнишь мой «год люрекса»?

– Этот план включает в себя минимум искусственных тканей. Обещаю.

Он ведет меня в сторону Юнион-сквер, к многоквартирному дому над магазином рамена. Заскочив внутрь, мы поднимаемся по лестнице, и Эстебан стучит в дверь на третьем этаже. Я слышу звук, напоминающий дыхание пациента с эмфиземой во время тренировки по аэробике, а затем появляется Диего, одетый в футболку с пятнами пота и жидкой бородкой, которая наполовину скрывает несколько подбородков.

– Она принесла все необходимое? – спрашивает он Эстебана.

– Спроси ее сам, кабронито, – отвечает он. – Она не надувная кукла. – Затем он поворачивается ко мне. – Прости моего кузена. Он не часто встречает дам с ртами, созданными для того, чтобы говорить.

– Очаровательно, – говорю я. – И если под «необходимым» ты имеешь в виду наличные, паспорт, фотографии и несколько шоколадных батончиков, то да, у меня все это с собой. А еще у меня в восемь открывается занавес.

Мы следуем за Диего в гостиную, заваленную стопками комиксов. У стены стоит набор винчестеров и мониторов, которые заставили бы мой собственный унылый ноутбук выйти из строя из-за комплекса неполноценности, если бы я когда-нибудь принесла его сюда. Я кладу гонорар на стол, и Эстебан наклоняется, чтобы рассмотреть фотографии Норы.

– О, бебита, – говорит он с той же сбивающей с толку мягкостью.

– Что не так? Парик? Тебе не нравится цвет? Мне больше подходят осенние цвета?

– Нет, красавица, – отвечает он. – Я всегда говорил, что тебе нужно одеваться в светлое. Просто не думаю, что когда-либо видел твою улыбку такой. Или вообще видел твою улыбку.

Диего протискивается между нами и садится в укрепленное рабочее кресло.

– Ей нужны только стандартные права?

– Что еще можешь? – спрашиваю я.

– ID, права на мотоцикл класса А, студенческий билет. Он дает скидку на Eurail и прочее дерьмо. Есть и другие вещи, – он указывает на выброшенную обертку, – но они стоят намного дороже.

– Обычные водительские права, – говорю я.

Хотя он адресует все вопросы Эстебану, я сообщаю выбранное мной имя, а также рост и цвет глаз. Когда он запрашивает домашний адрес, я даю ему адрес журнала.

– Ты можешь хранить любую почту, которая приходит на это имя, верно, Эстебан?

– А ты воспользуешься той корейской маской с муцином улитки, которую я тебе подарил?

– Обязательно, – обещаю я.

– И ты пришлешь фотографии? Красивые фотографии в масочке, которые будут жить в Интернете вечно, если ты обидишь меня?

– Договорились.

Я подписываю имя Норы электронной ручкой и смотрю, как оно появляется на экране убористым шрифтом. Диего сканирует фотографию и печатает ее на плотных карточках, затем возвращает карточку в устройство и печатает обратную сторону. Он пропускает заполненный документ личности через ламинатор.

– Голограмма не идеальна, но сойдет. Зачем ей это нужно?

– Для работы, – отвечаю я, поворачиваясь к Эстебану и предлагая историю, которую я подготовила. – Репортерское задание. Можно сказать, работа под прикрытием. Но в любом случае я не хочу, чтобы кто-нибудь знал мое настоящее имя.

– Значит нормально. – Диего тянется за другим батончиком. – Если только это не правительственное дело. Знает ли она, что ей понадобится карточка социального страхования? Если она хочет получать зарплату и прочее дерьмо?

– Это сложнее подделать? – уточняю я.

– Не очень. Хотя тебе, наверное, стоит уволиться до того, как придет время платить налоги. Это будет стоить лишнюю сотню.

К тому времени, как я возвращаюсь от банкомата, Диего заполняет обе карточки. Он передает их Эстебану, который передает их мне. Я прячу их в свой бумажник, затем бросаю еще один шоколадный батончик на колени Диего.

– Считай это чаевыми, – говорю я ему.

Той ночью, через несколько часов после спектакля, я принимаю предпоследнюю маленькую зеленую таблетку, и на этот раз мне снится знакомый актерам сон, который я лучше всего помню. Поначалу это так прекрасно, что я чуть не просыпаюсь от рыданий. Потому что я снова на сцене, согретая светом, поворачиваю голову то в одну, то в другую сторону, так что гель на моих волосах светится золотистым оттенком. Но потом я узнаю декорации из пьесы Хросвиты и обнаруживаю, что одета так же, как актрисы, в хитон цвета слоновой кости и пару римских сандалий. Свет становится ярче, и я вглядываюсь в него. Именно тогда я понимаю: я не знаю свои реплики. Я не знаю сцену. Я не вижу зрителей, но слышу, как они проявляют нетерпение, шаркают ногами, шуршат программками.