Алексин Фоллмут – Двенадцатый рыцарь (страница 61)

Я отворачиваюсь, раздраженная.

— Если ты просто собираешься быть несносным…

— Нет, я серьезно, — он ловит меня за локоть, удерживая на месте.

Мы стоим у чьего-то дома. Кажется, я уже бывала здесь — может быть, в четвертом классе, на какой-то вечеринке у бассейна с кем-то, с кем больше не общаюсь. Боже, как я ненавижу пригороды. Хотя, возможно, я просто ненавижу это чувство, когда балансируешь на краю чего-то, что вот-вот может разрушиться.

— Мне кажется, — говорю я, удивляясь тому, как хрупко звучит мой голос, — что ты сам не знаешь, чего хочешь, Джек. Потому что какая-то часть тебя уже знает правильное решение, но по какой-то причине оно тебе не нравится. Ты говоришь, что хочешь двигаться вперед, — я делаю шаг на пустую улицу, направляясь к парку, — и говоришь, что хочешь быть чем-то большим, чем просто футбол. Но на самом деле ты боишься признаться себе, что не знаешь, кто ты без него. И, честно говоря, знаешь что самое смешное в этом? — я поворачиваясь к нему лицом.

Он стоит посреди дороги, засунув руки в карманы, и ждет.

— Тебе пришлось пройти через боль и почти все потерять, чтобы позволить кому-то увидеть тебя, — с горечью говорю я, выдыхая тонкую струйку пара вместе c правдой. — Но кем бы ни был Герцог Орсино, кем бы он ни стал, какие бы трофеи ни завоевал или какие бы чемпионаты ни выиграл, какое бы наследие ни оставил, он никогда не будет для меня тем, кем являешься ты…

— Кем же?

Я замираю, боясь зайти слишком далеко.

— Забудь. Это неважно. Я просто хочу сказать…

— Кто я, Виола? — настаивает он, делая шаг ближе.

Я смотрю на свои ботинки, на ухоженный круглый сквер, на пустую дорогу.

— Я просто говорю, что глупо ставить на карту всю жизнь из-за страха начать все сначала. — бормочу я, преодолевая болезненную резкость своего почти признания, — Что, если ты снова получишь травму, Джек? А если в следующий раз все будет хуже? Стоит ли так рисковать своим здоровьем в семнадцать лет?

— Ви, — его голос мягкий, глаза полны тепла, а я чувствую себя несчастной.

— Ты был больше, чем это колено, Джек, еще до того, как его повредил. И остаешься таким, — Я смотрю на что-то за его спиной, в пустоту. На блик от хромированной детали машины, я не знаю. На что угодно, только не на его лицо. — Ты… ты больше, чем просто набор работающих или неработающих частей тела, ты…

— Ви.

— Я просто думаю, — начинаю я, и вдруг замечаю, как начинаю шмыгать носом; воздух слишком холодный, и, судя по моим словам, я, очевидно, глубоко больна. — Я просто считаю, что это твой выбор. И, честно говоря, не очень красиво с твоей стороны перекладывать на меня решение, которое ты должен принять сам.

Я отворачиваюсь, чувствуя смесь ярости, жара и чего-то еще. Но он тянет руку и касается моей щеки, как будто ему не все равно.

— Да, ты права.

И, может быть, я действительно хочу, чтобы ему было не все равно.

— Ты должен поступить так, как считаешь правильным, — мой голос звучит мягче, чем я рассчитывала.

— Да, — его пальцы нежно касаются линии моей челюсти, скользя к затылку, и он начинает играть с моими волосами, собранными в хвост. Я вздыхаю, не в силах сдержаться.

— Я не могу указывать тебе, что делать, Джек, — он наклоняется ближе, и мои глаза предательски закрываются. Его теплая щека касается моей, успокаивая и убаюкивая.

— Нет, не можешь, — шепчет он мне на ухо.

— К тому же, я едва тебя знаю.

— О, Виола, перестань. — Я чувствую, как вздрагивает его горло, когда он сглатывает. — Это неправда, и ты это знаешь.

Я не знаю, как или когда я тянусь к нему. Как мои пальцы вдруг оказываются на его толстовке, а мои предплечья прижимаются к его груди. Почему я дышу с ним в унисон, как будто мы это репетировали. Как будто каждый предыдущий контакт был лишь подготовкой — репетицией этих ощущений и того, насколько близкими мы могли бы стать в один прекрасный день.

— Это глупо, — выдыхаю я, сама не зная, говорю ли я о том, что мы стоим посреди улицы, или о чем-то другом.

— Да, — соглашается он серьезно. — Очень.

— Ты знал, когда звонил мне…?

— У меня были чувства. Много чувств. Но я не был уверен насчет твоих.

— А какие у тебя?

Он поднимает мой подбородок, почти касаясь моих губ.

— Ну что ж, — его голос становится тихим, губы на расстоянии миллиметра. — Ты почти все поняла правильно, Виола. Но я не так боюсь начать все сначала, как ты думаешь.

— Забавно, — проглатываю ком в горле. — А я немного в ужасе.

— Ты? — Он качает головой. — Ты ведь ничего не боишься. Никого.

— Хочешь сказать, что я ни для кого не бываю приятной?

— Нет. Ты просто не пытаешься никому понравиться. Это не одно и то же.

Его нос касается моего, и я едва приоткрываю губы, но тут же закрываю их.

— Ты ждешь, — замечаю я, осознавая, что он ни на шаг не двигается вперед. Он просто стоит, держа меня в объятиях, почти касаясь губами, но не совсем. Не до конца.

Он только пожимает плечами:

— Не думаю, что ты уже достигла того же уровня, что и я.

— И где именно это находится?

— Встретимся на середине и выясним.

Я резко выдыхаю, и напряжение между нами искрит, словно статическое электричество. Но он не знает о Цезарио. Не догадывается, с кем на самом деле все это время говорил.

«Просто скажи ему», — шепчет мне в голове голос Баша. — «Скажи, пока не стало слишком поздно».

— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я, пытаясь рассуждать здраво. — С коленом? С Иллирией?

— Поразмысли об этом, — пожимает плечами Джек.

— Ты серьезно?

— Конечно, нет. Ты права, выбор за мной, — говорит он, наклоняясь ко мне, слегка покачиваясь, словно волны прилива толкают его вперед, но затем передумывает.

— Ты не готова, — говорит он, отстраняясь.

Я невольно тянусь к нему, словно притянутая гравитацией на его орбиту.

— Но я буду рядом, — добавляет он. — Если и когда ты будешь готова. Это не разовое предложение, знаешь ли.

— Собираешься нанять кого-то еще, чтобы он попытался заглянуть мне в голову? — шучу я, чувствуя раздражение, но скорее из-за самой себя.

— Нет. Я знаю, что у тебя на уме. И я хочу чего-то другого.

Это ранит меня. Я разрываюсь на части. «Джек, я должна тебе кое-что сказать…»

— Джек… — начинаю, но он качает головой. Его рука осторожно отпускает мои волосы, а пальцы скользят вниз, легко касаясь моего плеча, затем задерживаются на моих костяшках. Это движение такое внимательное, такое терпеливое, что у меня щемит в груди.

— Я ценю твою помощь, — говорит он. — Мне кажется, ты уже открылась мне больше, чем обычно, и для меня это многое значит. Но… — он касается края моей ладони, затем слегка пожимает плечами. — Я не хочу давить на тебя, заставляя делать то, чего ты не можешь мне дать.

Я не знаю, как это объяснить, но я понимаю: он имеет в виду меня, настоящую меня. Не меня-Цезарио, не меня — члена студенческого совета. Не меня в хорошие дни, когда я сговорчивая и улыбаюсь. Не частичку меня.

Он имеет в виду меня всю. Все версии.

— Джек, — говорю я отчаянно, — ты же знаешь, что я такая … стерва, верно?

Он тихо фыркает:

— Конечно, Ви. Если это означает, что ты никогда не сдаешься. Никогда не признаешь поражение. Никогда не уступаешь только потому, что кто-то этого от тебя ждет. — Его рука все еще рядом с моей. — Если это делает тебя стервой, Ви, тогда ладно, я надеюсь, что ты никогда не изменишься. Более того, я надеюсь, что ты изменишь меня. Мне нравится думать, что ты уже это сделала.

Эти слова пронзают меня, как удар.

— Но знаешь, — говорит он, собираясь меня отпустить, — давай просто уйдем с дороги, а потом…