Алексей Зубко – Волхв-самозванец (страница 8)
— А овцы?
— Тоже.
— Очень плохо.
— Это почему?
— Я молоко люблю.
— А пиво?
— А кто ж его не любит?
— Так, может, за знакомство?
Кот-баюн ухмыльнулся (по крайней мере так можно было понять его гримасу) и согласно промурлыкал:
— Само собой. С р-р-рыбкой.
Не откладывая дело в долгий ящик, мы свернули к ближайшему трактиру. Не бог весть что, но вполне прилично. Не то что у нас на окраине. Здесь, в зажиточном районе, значительно чище и спокойнее — меньше вероятность, что кто-нибудь наблюет в твою кружку.
В трактире царит мягкий полумрак, едва рассеиваемый светом, проникающим сквозь раскрытые двери и окна, затянутые рыбьими пузырями; к естественному освещению прилагается и искусственное — толстые, оплывшие свечи мерцают на столах в массивных канделябрах.
Посетителей всего несколько, да и это удивительно — обычно в дневное время питейные заведения пустуют. Впрочем, в этом районе жители могут себе позволить обед в трактире. Что ж, последуем и мы их примеру.
Подойдя к пустому столику, я с опаской пристроил свой зад на лавку. Но, кажется, беспокоился я напрасно — она была чистая, относительно.
Кот Василий запрыгнул на лавку, а затем и на стол.
Надеюсь, нас не выкинут на пару. Ведь табличек, запрещающих вход с животными, нет.
Появился трактирщик. Он выпал из полутьмы и тотчас преломился в почтительном поклоне.
— Чего желаете, господин хороший?
— Два пива, — начал перечислять я, — копченой рыбки, сыра и блюдечко.
— Блюдечко? — оторопело переспросил трактирщик.
— Ну да. Такую небольшую глубокую тарелочку.
— Исполним сей момент.
Он отвесил очередной поклон и удалился, с тем чтобы вернуться спустя пару минут с заказанной снедью.
На стол опустилось два литровых кувшина с пивом, головка сыра — килограмма на полтора, копченая севрюга и блюдечко с голубой каемочкой и незабудками, нарисованными на донышке.
Я отсчитал трактирщику положенные медяки, накинул пару за расторопность и снисходительность к присутствию кота за столом, хотя нет, на столе.
Кланяясь и излучая благодарность, трактирщик удалился.
— Ну что ж… — многозначительно произнес кот-баюн.
— И не говори, — согласился я, наливая в блюдечко пива и подвигая его к коту.
— За знакомство!
Местное пиво я пью не первый раз, но все время забываю, какая это гадость. Однако притягивает… и шибает неплохо.
Потягивая пивко и пощипывая рыбку вперемешку с сыром, мы завели разговор.
— Вот скажи мне ты, Аркаша, как святой человек…
— Какой я святой?
— Ты ж волхв…
— Да.
— А я про что? Дитя природы, любимец духов и призма астрала.
«Н-да, — подумал я, — а котик-то непрост…»
— Скажи мне как на духу, не страшась резануть правду-матку, — долго ли мы будем терпеть этот произвол?
— Ты пей, — подлил я баюну, надеясь, что он замолчит. Только антицарских разговоров мне не хватало. Голову за такое снимут, только булат свистнет.
Но Ваську уже понесло. То ли пиво по мозгам ударило (сколько их там у него?), то ли так накипело на душе, что нет мочи больше терпеть…
Впрочем, какая мне разница? Главное, что его разговор начал привлекать к нам нездоровое внимание. Посетители засобирались, то ли спеша с доносом, то ли боясь обвинения в слушании крамольных речей. Трактирщик тоже начал нервничать — того и смотри выставит за дверь, если стрельцов не кликнет. Кому нравится терять клиентов? Пока что лишь моя репутация серьезного волшебника удерживала его от решительных действий.
Василий долакал пиво, подтянул рыбину к себе, вгрызаясь в нежное брюхо.
Жри, только молчи… Но молчать он не собирался.
Лизнув лапу, кот вытер усы и принялся приплясывать на столе, двигаясь на задних, а передними отстукивая такт по округлившемуся от обильного возлияния пузу.
— Ты знаешь, за что меня царь казнить хотел?
— Нам пора.
Я начал примеряться, как бы сподручнее схватить разошедшегося кота за загривок.
— Меня! И за что? За правду… Вот послушай.
Кот-баюн топнул лапами и запел. Голос у него, должен сказать, был премерзкий. Если он орал по ночам свои песни под окном царя, то тот мог казнить его просто из нежелания слушать дикие вопли, режущие ухо не хуже скальпеля.
В этот момент произошло три события сразу.
Во-первых, я ухитрился-таки ухватить кота за загривок, хотя и заработал пару царапин и гневный взгляд.
Во-вторых, трактирщик принял решение и, вооружившись кочергой, направился к нашему столу.
И в-третьих, в трактир вбежал какой-то мужичок, с головы до ног перепачканный в саже.
Он принялся сбивчиво рассказывать, что, мол, сгорела такая-то хата, с таким-то, который был пьян, как всегда, и посему остались от него одни косточки, да и те обгоревшие.
Трактирщик переключился на рассказчика, а я, держа вырывающегося кота на вытянутых руках, поспешно ретировался.
— И-ик, — сказал кот-баюн, — никакого уважения. А я… и-ик… между прочим, достояние…
Чье он там достояние, мне узнать не довелось, поскольку в этот самый момент я перепрыгнул через большую лужу, в которой нежились чумазые свинки, и, сдается мне, правдолюб прикусил-таки свой не в меру длинный язык.
Миновав боярские хоромы, я прошел мимо купеческого склада и углубился в район победнее, где более или менее ухоженные хаты соседствовали с откровенными халупами.
В кривом проулке моему взору предстало то, о чем рассказывал неожиданный посетитель трактира, явившийся как по заказу, чтобы спасти меня от неприятностей.
Сквозь повалившийся плетень был хорошо виден сгоревший остов дома. Вокруг печи с покосившейся трубой громоздилась куча золы вперемешку с обуглившимися бревнами. Местами зола, обильно политая из ведер перепуганными соседями (не приведи Ярило, и их хибары займутся), превратилась в грязь, однако в самом центре из-под кучи головешек курился дымок, видимо, в глубине еще тлели угольки. Но волноваться не стоило — все затухнет само собой, сойдя на нет.
Спасши свое хозяйство от посягательства огня, соседи разошлись по своим подворьям. Что им за дело до дальнейшей судьбы погорельца? От него и осталось-то всего ничего — горсть праха да пара костей, уличным собакам на радость.