Алексей Жарков – Жуть (страница 85)

— Платье? Официальный костюм?

— На ваше усмотрение, — отмахнулся президент, поглядывая на крылышки. Казалось, слюна блестит даже в уголках окаймлённых морщинами глаз.

Ламия кивнула и вышла.

Он управился с ранним завтраком столь же молниеносно, как призывы к войне проглатывались людьми у телевизоров, обиженными на всех и вся.

Вентиляция давно не работала, чтобы насладиться сигарой пришлось приоткрыть массивное окно. Он справился, как когда-то с новой реальностью и голосами. Они никуда не делись, лишь сделались раздражительней и агрессивней.

Как только рама с толстым стеклом провернулась, открыв щель во внешний мир, голоса хлынули в столовую.

— Мистер президент, спускайтесь к нам!

— Тридцать пять миллионов в одном костре! Мы не забыли!

— Умри с нами, гад!

Он обрезал дымящийся кончик сигары, накинул пиджак и стремительно распахнул дверь.

— Сэр, ваша супруга ещё… одевается, — сообщил телохранитель, прижимаясь ухом к раструбу переговорной трубки. — Десять минут.

— На балкон. Как только будет готова. Передай Ламии.

Раскрылись кевларовые зонты, упали вниз факелы — разогнать тени, подсобить немощному небу. Президент решительным шагом ворвался на бетонный островок, полы плаща химзащиты хлопали по икрам.

— Привет! Привет! — проревел он в громкоговоритель респиратора и яростно замахал рукой. Как в старые времена. Привычки не меняют.

Толпа внизу взорвалась криком.

Его народ. Его люди.

Они не могли проникнуть во дворец, зато могли говорить, требовать, кричать. Фильмы об ордах зомби упустили эту страшную возможность. Мертвецов в огромной воронке под стенами президентского дворца не заботил погибший кинематограф, они выбирались из проломов, протискивали свои костлявые тела в трещины, накатывали волнами гнили. Чёрные лица поднимались к широкому балкону, разлагающаяся плоть, жёлтые кости, обрубки тянулись вверх.

Впрочем, всё как всегда. Неугомонные избиратели.

На горизонте чернели распятия.

Президент прочистил горло, положил руки в резиновых перчатках на перила и остановился взглядом на случайном лице — он поступал так всегда: обратиться ко всем и лично к кому-то. Зомби (маркер для взгляда) вперился в балкон пустыми глазницами. Правая половина лица кожурой свисала на плечо, вместо рта маслянисто блестела рваная рана. Казалось, мертвец ухмыляется. Президент зря боялся дождя — едкая влага оголила и вылизала черепа митингующих, словно те, кто скандировал под окнами всю неделю, натянули белые шапочки для купания.

— Сэр, ваша супруга… — послышалось из-за спины.

«Хорошо. Я смогу».

Он поманил рукой, ни на секунду не теряя зрительного контакта с толпой.

Моника была в синем вечернем платье и шляпе с широкими полями. Президент видел её боковым зрением, но от него не скрылось, что слизь успела пропитать кружевной воротник, а отломок кости бугрит рукав.

Руки Моники сковали за спиной наручниками, движения ног контролировали два металлических шеста — такими, приспособив петлю, отлавливали бешеных собак.

— Моя жена! — закричал президент мёртвым головам внизу. — Она рада приветствовать вас!

Но что это? Там, внизу…

Толпа аплодировала. Яростно, буйно, неистово.

«Сработало!»

— Семья! Семья! Семья!

— Мистер президент, ваша супруга отлично выглядит!

— Миссис Моника! Миссис Моника!

Он осторожно приобнял холодные плечи жены. Металлическая удочка, прикреплённая к обручу на шее, не давала Монике впиться в мужа… попытаться впиться. Монике удалили все зубы и ногти, сшили рот. Президент слышал, как его супруга шипит.

«Как хорошо, что меня уговорили не хоронить Монику. Холодильная камера — дальновидное решение».

Что-то изменилось. Мертвецы пели…

— Сколько жизни в этих потерянных лицах, когда мы видим распятые тела. Мистер президент, обнимите свой народ, мы вас просим спуститься к нам…

Тёмное, парализующее облако наполнило голову. Он понял, что подпевает, вторит гнилым глоткам, раскачиваясь из стороны в сторону. Слова обладали силой, жёлтой и древней, сливались в нетерпеливый голодный зов. Мертвецам не требовались клыки и руки, чтобы добраться до него. Больше нет.

У них была песня.

Это президент понял слишком поздно, когда взобравшись на широкий парапет балкона, бросил своё тучное тело вниз.

Словно рок-звезда в объятия преданных фанатов.

— Кто следующий? — спросил Филин, закончив рассказ. — Кому передать жетон? — Он осмотрел лица собравшихся, и ему сделалось не по себе, голова закружилась. Лица чудовищ смотрели на него, молча — спасибо и на этом. — Кстати… не только у вас есть друзья, — выдавил Филин и поспешил ретироваться во мрак.

Он вернулся к палаткам на дрожащих ногах.

— Ну, что там? — поинтересовался Егоркин.

— Да ну, — отмахнулся Филин, — жесть.

— И чё теперь делать?

— Хрен знает, — шикнул Филин, — подождём, может, сами свалят, как пришли. Нафиг, я туда больше не пойду… такие рожи…

— Во! — Гоша выставил вперед указательный палец. — Сваливают, кажись.

Друзья проследили, как чудовища, кряхтя и переваливаясь, покинули костёр и растворились в темноте.

— Пошли, наш ведь костёр!

— Верняк, — подхватил Натан и, пригибаясь, будто в кинотеатре во время сеанса, пошкандыбал к костру. Друзья двинули за ним. Когда все снова были в сборе, Натан взял чурбанчик и занёс над костром.

— Может не стоит, — опасливо спросил прыщавый Егоркин, — вдруг это ключ?

— Какой ещё ключ? — не понял Натан.

— И в самом деле хорош, — поддержал Егоркина Гоша.

— Ну ладно… — сдался Натан, откладывая чурбан в сторону.

— У меня ещё история есть, — зажёг сигарету Зязя. — Про то, как один мужик…

— Давай уж с начала, — перебил Гоша.

Зязя выдохнул дымом и кивнул.

Стоматологи рекомендуют

^{Д. Костюкевич}

— Святой отец, я хочу исповедаться.

— Слушаю, сын мой.

— Моя история очень странная. Безумная.

— Исповедальня слышала много рассказов. Пороки и страсти всегда неправильны. Говори.

— Всё началось с зубной пасты.

— Прости, сын мой, я правильно расслышал?

— Зависит от того, что вы услышали.