Алексей Жарков – Жуть (страница 79)

— Что там в котелке?

Салем вздрогнул, узнав знакомый голос. Очередной трюк Тропы. Эти твари могли выкинуть что угодно. Салем решил подыграть, хоть сердце в груди и стучало как дятел.

— То же, что и всегда. Сухое дерьмо, которое едва может окрасить воду.

В ответ кусты зашевелились, и в мерцающий свет костра вышел Кит.

— То, что надо! Когда к столу?

— Хоть сейчас, — медленно произнёс Салем, цепенея от ужаса, — тащи сюда свой зад.

Он осмотрел воскресшего напарника, больше всего его интересовали ноги. Ниже колена. Но их скрывала тень от бревна, лежавшего у костра.

Кит посмотрел на сапоги Салема и усмехнулся.

— Оторву вместе со ступнями следующей ночью.

После этого он сел напротив напарника и больше не проронил ни слова.

Араб не знал, что ответить, что делать он тоже не знал. Доел и устроился спать.

В полусне до Салема дошло, что значат слова, что имел в виду Кит, и что с ним может произойти этой ночью. Он вскочил на ноги, натянул потёртые с пряжками сапоги и в безумном порыве рванул в лес. Миновав несколько оврагов, он понял, что оставил у костра мешок с едой и вещи. Ветки деревьев затрещали вновь.

Когда он приблизился к костру, ноги в кожаных сапогах будто застряли. Он дёрнул — не помогло — кто-то надежно удерживал их. Салем опустил голову, чтобы посмотреть, и, увидев, достал нож, с силой воткнул в ногу над коленом. Дикий вой разорвал темноту и разлетелся над чёрным лесом. Он бесился всю ночь до утра, пока не сорвался и не угас в хриплом безумном смехе. Пока не уполз в лес… освобождённый.

Натан закончил, и, немного смутившись, протянул Юч-Курбустана следующему.

— Теперь ты, Филин. Давай.

Филин, в жизни Филипп Нилов, широкоплечий крепыш, тащивший самый большой и увесистый рюкзак, принял талисман и тут же потёр им собственный, недавно стриженый затылок. В голове возник образ мрачной гостиницы. Не мудрено, о гостинице он думал с самого начала похода: тёплый душ, сухие носки, свежее исподнее… До этого он не ходил в такие продолжительные походы. Поэтому любовь к цивилизации разгорелась в нём моментально, в первую же ночевку, когда ветер трепыхал основательную двуспальную палатку, как голодный аллигатор кусок мяса. С тех пор Филина не оставляли мечты об отеле, невесть каким волшебным образом возникающем посреди алтайской тайги, прямо у них на пути.

— Расскажу о гостинице, — начал он.

— Ага, кто о чём, а вшивый о бане, — вставил прыщавый Егоркин.

— Молчи, а то топор понесёшь, — сухо парировал Филин, и Егоркин тут же заткнулся.

— Так вот, — продолжил Филин, — был один случай.

Босх, Иисус, Сторонний Наблюдатель

^{Д. Костюкевич}

Стип заглянул в тёмный коридор отеля через объектив фотоаппарата и сделал снимок с большой выдержкой. Смотреть получившийся кадр не стал — любил копить ожидания. В этом было что-то магическое: пролистывать отснятое за день в надежде на откровение, жемчужину в речном песке.

В куче мусора у входа он нашёл кусок поливочного шланга, засунул его под дверь, оставив доступ лунному свету, и зашагал вглубь коридора, собираясь найти стойку ресепшн и оттуда продолжить осмотр.

Если кто-то и жил в этом заброшенном здании, то создания небольшие, хвостатые, крылатые. Далёкий шум — словно кто-то шевелился внутри стен — вероятно, являлся суетой мышей, а высокое похлопывание в маленькие ладоши — паникой их летучих собратьев. И, несомненно, здесь хозяйничали крохотные творения природы, копошащиеся в гнилом дереве, вьющие паутину в сырости углов.

Камера подпрыгивала на груди, фонарик ломтями жевал мрак, но того было слишком много, чтобы быть проеденным насквозь или явить пустотелую середину. Таких длинных коридоров Стип никогда прежде не встречал. И ведь не скажешь по отелю снаружи…

Он сделал ещё несколько снимков, снова с выдержкой — воруя у темноты, но не рассматривая добычу.

Каролина осталась в номере — отравилась чем-то на ужине, а, может, её настигла запоздалая курортная акклиматизация. Стип надеялся, что она спит, а не содрогается над кафелем уборной.

— Пойду к отелю, — сказал он полчаса назад.

— К какому? — Она приняла уже три таблетки, лицо бледное, влажное от ополаскивания. Он ничем не мог ей помочь, но всё равно чувствовал вину, собираясь уйти.

— Который пустует. Рядом с нашим, в сторону мыса.

— А… На который вчера весь вечер пялился?

— Ну, не пялился.

— Иди уже. Попытаюсь поспать.

Да. Наверное, всё-таки пялился. На террасы, закрытые щитами окна, язвы фасада — сидя у бассейна и потягивая виски с колой. В сумерках заброшенный отель, возвышающийся над забором и пальмами, производил завораживающее впечатление. Ни жгучее сиртаки, ни подсветка Парфенона не могли соревноваться в притягательности с мрачной молчаливой громадой.

Он выбрал взглядом балкончик на третьем этаже и наблюдал за чёрными прямоугольниками двери и окна, представлял, что кто-то скребёт, зовёт на помощь с той стороны, и в какой-то момент действительно услышал крик. Крик прозвучал только в его голове. Отель позвал его. Или его заложник. Такая фантазия будоражила кровь.

И вот теперь Стип внутри. В кишке бесконечного коридора. В надежде на впечатления и фотографии-откровения — ущербные, вымученные в распахнутом зрачке камеры, но уникальные и завораживающие в своей рахитичности, как все страдания человечества.

* * *

Слабый клинышек света за его спиной погас. Дверь закрылась.

Стип резко обернулся, и в тот же момент под потолком зажглись светильники. На несколько секунд он ослеп, а когда прозрел, отель изменился. Он больше не был пустым.

Его наполняли создания Иеронима Босха. Легионы чудовищ: сращенные части панцирных, пресмыкающихся, ракообразных, чешуйчатых…

Коридор превратился в обеденный зал, в котором твари трапезничали кусками человечины.

Стип отступил назад, упёрся в стену или широкую колонну и, понимая, что жить ему осталось всего ничего, поднёс к лицу фотоаппарат и нажал кнопку просмотра. Если хотите, это было его последним желанием.

Монстр с головой карпа уже подбирался к нему, острые кромки плавников блестели красным.

Увиденное на дисплее камеры поразило Стипа больше, чем развернувшийся вокруг ад. Сделанные в коридоре снимки были прекрасны.

На первом кадре благоухало поле роз: жёлтых, бардовых, белых, оранжевых, посреди пира красок стояло пугало, вокруг которого носились бабочки. На перекрестии из палок висели не лохмотья с выцветшей шляпой, а расшитый золотом мундир и сверкающая камнями корона.

Из жабр подползающего чудовища со свистом вырвался воздух.

На следующем кадре солнце залило склоны, свет был такой нежный и мягкий, что глаза Стипа наполнились слезами. Серебро поворотов и серпантинов дорог, с которых можно было восхищаться рекой, рощицей платанов и складками зелёных холмов.

Дальше — на третьем кадре — глаза ребёнка, такие голубые и глубокие, будто эти кусочки льда доставили прямо из холодильников рая.

Дальше…

Стип не успел. Плавник опустился и отрубил ему голову вместе с плечом.

* * *

— Иисус…

— Причём здесь этот плотник?

— Я ведь умер?

— Ты сменил направление, Стип. Или точку зрения, как угодно.

— Почему я не могу двигаться?

— Подожди… пусть оковы привыкнут к тебе. Тогда сможешь пройтись по номеру.

— Почему я не вижу их?

— Кандалы не любят приковывать к себе лишнего внимания.

— Почему я здесь?

— Кто свернул с дороги в ад, того не испугает предостережение «Эта дорога никуда не ведёт».

— Я не понимаю…

— Это не важно. Слушатели тоже ничего не понимают. Но у них есть иллюзорный выбор, они думают, что могут в любой момент покинуть место у костра.

— Что?

— Они слушают о тебе, а ты слышишь рассказ о них. И вот вы уже вместе. Но кто реальней? Плевать. Какая разница, кто кого породил и кто обитает в голове другого? Всегда есть четыре стены, есть рай, который видишь, только когда настигает ад. И ад, который ищешь, живя в раю. Когда поймёшь это — проснись и измени этот мир к лучшему!