Алексей Жарков – Жуть (страница 78)

— Так куда мы, вашу бога душу… едем? — перебил кочегар, с опаской поглядывая на умывающегося рядом безротого помощника.

— Теперь — только вперёд.

Кочегар кинул угля и закрыл топку.

Грохоча железными суставами, паровоз понёсся по зеркальной колее. Быстрее и быстрее. Дорога сделалась прямой и ровной: ни холмов, ни низин, ни леса, лишь выжженная земля и зарево огромного пожара впереди, упоительного и молчаливого. Пожара, который не являлся пожаром.

Котёл, такой большой, что край его казался не круглым, а прямым, как обрыв, котёл, такой глубокий, что дна его не было видно, — он таял в дымке, словно вылетевшее из трубы кольцо пламени. Из него исходил неистовый жар, приблизишься к краю — закипят и лопнут глаза, а кожа в мгновение станет чёрной. Совершенное пекло.

К котлу со всех сторон сходились дороги — железные и обычные, а по ним шли поезда, танки, машины, мотоциклы, со всех сторон устремлялись люди. И все до единого падали в котёл, воспламеняясь и сгорая в ласке пламени, как брошенные врагом сёла. Сусальное золото душ блестело в облаках.

В этом был строгий план. Сражение за право сгореть в огромном котле происходило в соответствии с этим планом, каждый поезд или бронеавтомобиль погибал в котле согласно графику, пройдя необходимую подготовку. Только после восхода семи лун, преодолев связанные с этим испытания и доказав свои способности к выживанию. С заданием справлялись не все. Ведущему К Победе требовались самые стойкие. Лишь они могли приблизиться к котлу и умереть в нём.

В тендере стало горячо, надрываясь маховиками и шестерёнками, состав летел прямиком в разверзшуюся пасть котла. Стремительно приближался к Победе. Когда гул в ушах стал нестерпимым, а жар в тендере таким, что дыхание обжигало лёгкие, кочегар выглянул в окошечко и последнее, что он увидел, последнее, чему успел удивиться, — были три огромных языка пламени: чёрный, синий и красный. Они носились над Котлом, словно плети в руках сумасшедшего всадника, слизывая спешащую к ним добычу.

Кочегар зажмурился.

И вдруг — темнота. Ни шума, ни запаха, ни света. Безмолвная темнота. Одно большое бесконечное ничто. Кочегар понял: это она! Победа! Теперь ему не нужна лопата, чтобы кидать в шуровочное отверстие уголь, не нужна топка, чтобы наполнять внутренности паровоза жаром движения, не нужен сам паровоз, не нужно мчаться на нём куда-то, не нужен машинист, не нужна одежда… Нет больше тела, не нужно даже думать, думать просто не о чем. Кругом ничто. И он — в самом центре. Потому что здесь он — Бог. Он есть центр бесконечной пустоты. Ему никто не нужен, целый мир перед ним, пустой, чёрный, бесполезный, но принадлежащий только…

Вдруг он увидел искорку, затем ещё одну. Их становилось больше, они зажигались одна за другой, пока вокруг кочегара не вспыхнули сотни, тысячи звёзд… Им не было числа: миллионы булавочных наверший, красивые, сверкающие, белые… все белые, абсолютно все, белые и немного странные, похожие на зубы.

На зубы дурака.

То, что я сейчас вижу перед собой, может, это и есть тот самый зуб дзен-дурака?.. Впрочем, не похоже.

Я задумался и понял — это пуля. Огромная, гигантская пуля, которая надвигается на меня с неотвратимостью неминуемой смерти. Она уже так близко, что почти касается моего тела, моего лба. Я смотрю на неё и вижу своё отражение в зловеще отполированной стали. Но главное то, что я вижу за собой.

Я вижу своё прошлое…

Наш абордажный корабль пристыковался к вражескому спутнику, тремя синхронными взрывами распечатал обшивку и обеспечил штурмовой пехоте доступ внутрь. Пехота — это мы — бойцы Французского Иностранного Легиона. Я, справа Ганс, слева англичанин Роберт. Мы рванули, как когда-то рвали в атаку наши деды и прадеды, в Первую мировую, во Вторую и в Третью. Как всегда, друг против друга, как всегда, заодно против тех, с кем не удалось договориться, в атаку, закусив смелость, как удила, мы рванули на смерть… и пули выдали нам её. Каждому. Не скупясь.

В тот момент я увидел свою пулю, увидел прямо перед собой… и время застыло. Эвакуация, капсула, пустыня, крепость Сиди-бель-Аббеса, чужие следы, рубец от топора на двери, старый корабль, телефонная будка… — всё это было лишь фантазией моего разума, отказавшегося поверить в то, что через долю секунды его не станет. Он подарил мне ещё один день. Плохой, хороший — не важно. Всего один день жизни…

И тринадцать историй, которые я сейчас забуду.

Навсегда.

III. Семена кошмаров

Натан бросил в огонь небольшой чурбанчик, и костёр ответил снопом искр. Пламя подавилось, но скоро справилось с добычей.

Егоркин, щупленький паренёк с яркими прыщами на подбородке, достал на свет Юч-Курбустана, небольшую фигурку местного алтайского божества, с огромным трудом выменянную у подслеповатой старушенции. Женщина не хотела расставаться с фигуркой, утверждала, что божество выточил некий могучий шаман, оказавшийся на Алтае ещё во времена гражданской войны. Егоркин в шаманов не верил, но на деревянного деда почему-то запал. В итоге женщина сдалась, а парень обзавелся талисманом, о силе которого даже не подозревал.

Егоркин протянул Юч-Курбустана Натану:

— Это будет токен.

— Что?

— Ну, жетон типа, у кого он в руках, тот и рассказывает.

— А, лады, я, значит, первый? Хорошо.

Натан взял в руки деревяшку и на мгновение ослеп и оглох — такого с ним ещё не случалось. История будто сама возникла у него в голове, и Натан начал.

— Расскажу вам, друзья… — Напротив него, над костром замерли в ожидании четыре освещённых пламенем лица, они тлели, будто кончики сигарет, становясь то ярче, то темнее, всё время меняли очертания и были не похожи на лица людей, с которыми он шёл по безлюдной тайге вот уже пятый день, — одну историю… она про людей, как и мы, идущих к своей цели… только их было двое.

Сапоги Салема

^{А. Жарков, Д. Костюкевич}

Салем всегда хотел иметь такие же сапоги.

Бурые и потёртые, как пустыня на закате, с серебряными зрачками пряжек.

— Только не поднимай цену, — усмехнулся Кит, перехватив завистливый взгляд араба. — Язык пухнет от отказов.

Салем сплюнул огарок желтушной самокрутки.

— Оторву вместе со ступнями следующей ночью.

— Успеешь только нагнуться и испортить воздух. Хватит трепаться. Что там в котелке? — Кит подошёл к костру.

— То же, что и десять минут назад. Сухое дерьмо, которое даже не может окрасить воду.

— То, что надо! Когда к столу?

— Если не терпится — хоть сейчас… Тихо! Кит, ты слышишь?

Кит слышал, на его лице проступила неприязнь… и испуг.

— Мы слишком близко к Тропе. Слишком. Ночевать рядом с ней — дрянная идея.

— Но это единственный способ не потерять её, сам знаешь, на какие фокусы способно это место. А без Тропы мы не выйдем к Философу, не получим ответы на свои вопросы.

— Знаешь, мне кажется, все эти россказни про тварей, бредущих по тропе ночью, спешащих в Ад, что мы слышали по пути сюда, — не просто байки у костра. По ночам у меня ломит кости от воя и смеха.

— Всего лишь слуховые обманки, — без уверенности сказал Салем. — Как и сейчас. — Он положил револьвер на тряпицу возле сумки и принялся помешивать варево. — Да и демоны не могут сойти с Тропы. Так говорят.

— Чёрта лысого. Ты же видел сегодня следы… ночью по Тропе кто-то шёл, а потом свернул в лес.

— Корова или буйвол.

— Корова? Здесь?! С огромным тройным копытом?

— Заткнись — и давай свою миску! Я хочу пожрать и выспаться, а не изгадить со страху штаны.

* * *

Ночь Салем провёл в лихорадке видений, ему снились клыки и когти, смеющаяся фигура Философа и сапоги Кита, которые убегали в темноту, а после возвращались, но вырваться из лап сна удалось только поздним утром.

Земля вокруг потухшего костра и спальных мест окрасилась в красный. Кровь Кита была везде: на вещах, на углях, на лице и одежде Салема.

От напарника осталась только ноги, оторванные в коленных суставах. Шаровидные головки костей казались ослепительно-белыми в ярком утреннем свете. Было похоже, что их щепетильно вылизали.

Салем присел на корточки и стал стаскивать сапоги с обглоданных конечностей. Вернее, вынимать из сапогов остатки ног.

— Вот так-то лучше, вонючий ублюдок.

Теперь он пойдёт к Философу один. Всего день или два пути, если верить языкам и ветру.

Пока над костром сушились икры Кита, Салем сходил к ручью и отмылся от липкой крови. Когда он вернулся, выгоревшая земля вокруг костра была покрыта странными, нечеловеческими следами. Взгляд метнулся к мясу — на месте — значит, не придется снова жрать ту черную дрянь, которую собирал Кит.

— Поганые твари, я дойду! Ясно вам?!

За кустом со стороны Тропы раздался тонкий детский смешок.

Салем напялил на себя сырую тряпку, побросал вещи в мешок, а тёплое мясо запихнул в штаны бывшего напарника и закрепил на поясе.

По пути он несколько раз разворачивал рванину Кита и утолял голод. Он не зря потратил время на костёр утром, но как не экономил жёсткое мясо, к вечеру его запасы истощились. Когда жёлтое пятно солнца было готово освободить небо звёздам, араб свернул с Тропы и прошёл сто шагов на север. Подвернувшаяся поляна была так похожа на прошлую, что если бы не свежая зелёная трава на месте костра, Салем решил бы, что сошёл с ума или идёт по кругу.

Мерзкий голод подгонял тело, но туманил разум. Он набрал воды и сунул в котелок сухой чёрный обрубок.