Алексей Жарков – Жуть (страница 81)
— Постойте, а мне скафандр! Нет, подождите, как же это?.. Да я вообще не болею… это липа!.. Я заплатил за справки.
— А меня не касается.
Тип провёл его в шлюз, зашёл сам, закрыл первую дверь и под шум дезинфицирующего разбрызгивателя принялся за вторую. Чахотка Кристиан пытался вырваться, дёргался в сторону двери, царапал скафандр, но служащий «ЧЭ» держал его крепко.
— Подождите, постойте, я не болен!
Вторая дверь медленно открывалась.
— А что будет, когда они меня «пройдут»?
— Выздоровеешь.
Сэм на секунду обрадовался.
— А потом? Потом я вернусь домой?
— Не пойму, контракт что ли вообще никто не читает? Ты читал контракт?
— Нет…
— Тебя перезапустят — восстановят по медкнижке все болезни…
Тип затолкнул его в большое, сырое и вонючее помещение, где с высокого потолка исполинской люстрой свисала Колония Разумных Бактерий, пол был залит чем-то липким, а вдоль стен сидели, лежали, едва шевелились люди, плотно покрытые пушистой разноцветной плесенью.
— И тогда вернут домой?
— …и начнут игру с начала, — прохрипел в закрытую дверь скафандр.
Тело
А. Жарков, Д. Костюкевич
Я — приёмщик. Работаю при свете жёлтых ламп. Помещения связаны узкими коридорами. По углам грязь. Чёрная. Липкая. Стен лучше не касаться.
Их привозят брикетами. В больших прочных пакетах. Я режу пакеты ножом и выпускаю сок. У меня перчатки. Чёрные. Видели крабовое мясо в вакуумной упаковке? Куски спрессованы. Кажется — большой кусок един. На самом деле нет. В нём много кусков поменьше. Они плотно уложены. Где заканчивается один — начинается другой. Чтобы понять, надо ломать аккуратно.
Так и у меня.
Только брикеты состоят из тел. Целых человеческих тел.
Руки, ноги, головы, торсы, члены. Они слеплены неуклюже и неровно. Нельзя понять сразу, где чья конечность. Они все мертвы. Они всегда мертвы. Перемешаны и спрессованы в вакуумной упаковке. Моя работа — разделять.
Я закрепляю брикет на цепях. Натягиваю. Ломаю. Осторожно. Если порвать кожу — будет брак. Мне не нужен брак, мне нужны целые тела. Каждое отдельно.
Жёлтая лампа дрожит. Меркнет. Лопается. Включаю фонарик, иду за другой. Жирные стены коридора. В кладовке есть запасные. Много жёлтых ламп. За спиной гудят цепи. Эхом по коридору. Беру лампу, возвращаюсь.
Я здесь один. В этом цеху я всегда один. Всю ночь. Я, цепи и «крабы». Лампа снова горит. Беру палку и приступаю к работе. Разделяю брикет на куски поменьше. Чтобы по пять-шесть тел. Всего в брикете три тонны. Нетто. Примерно полсотни тел. Плюс-минус парочка.
Небольшие куски блестят на поддонах. Многорукие монстры. Осматриваю. Где голова, куда тянется тело, где заканчиваются ноги. Чёрные перчатки скользят по плечам. Просовываю кисть, расталкиваю. Это как развязывать узлы. Или как распутывать провода. Моя работа требует выдержки и внимания.
Обычно кости целы, но иногда порваны связки. Тела охлаждены. Хрустят, когда сгибаешь. Разлепляю, отделяю — один есть. Вешаю на цепь и отправляю в соседний цех. Поехало. Берусь за следующее. Голова влипла в пустой живот. С волос сыплется ледяная крошка. Женщина, слишком много волос, и грудь повреждена. Жёлтый жир кусками. Вскрытая женская грудь — мерзко. Некондиция, брак. Можно разрезать. Такое бывает. Редко, но бывает.
Перекур. Сегодня первый. Сигаретный дым тёплый. Сигарета похрустывает от затяжки. На поддон натекла розовая лужа. Воняет. Но не кровь.
Тушу сигарету, одеваю перчатки.
Просовываю руку, расшатываю плечо, отодвигаю, вижу лицо. Гладкое. Раздутое. Тоже брак — видимо подгнило до заморозки. Разложилось. Полный набор ароматов. Газы пропитали ткани, разгладили морщины, раздули лицо, вывернули губы, вытолкали язык.
Прижимаю к вискам покойника пальцы. Чтобы поднять, отделить голову. Глаза открыты и смотрят на меня. Взгляд из чёрного колодца смерти. Тоже бывает — пустые стекляшки. Всего лишь. Виски тёплые, даже через толстые перчатки. А вот это странно.
Что-то мелькает в зрачках.
Мертвец стонет, содрогается в капкане из тел.
Боже…
Меня отбрасывает назад. Спазм страха. Неприятие происходящего.
Этого не может быть!
Пячусь, утыкаюсь хребтом в стену. Нет, что-то металлическое — ванна с браком. Кто-то крепко стискивает мой локоть. Кричать не получается, нет воздуха. Раздутое лицо смотрит на меня, глаза вращаются, рот кривится. Холодная хватка больно сжимает локоть. Боюсь обернуться. Рассудок в ловушке. Сменщик?
Всё-таки оборачиваюсь.
Никакого сменщика.
В ржавой ванне — куски тел. Работа разделочной пилы. Через бурый край свешивается рука, отпиленная в плечевом суставе. Серые узловатые пальцы стискивают мой локоть.
Лампочка мигает. Чувствую во рту медный привкус. Кажется, прикусил язык.
Ломаю холодные пальцы, словно сосульки. Ищу дверь. Нахожу. Почти спасение.
Бежать. В коридоре — пунктир жёлтых ламп. Я оборачиваюсь. Кретин! Зачем?!
Мир наполняется безумием. Оголённый провод. Я принимаю ад с отсрочкой. Они смотрят на меня. Десятки глаз. Заиндевевших шариков. Хруст распутывающихся конечностей забивает уши. На пол осыпается лёд. Синее раздутое лицо. Улыбается. Из узлов мёртвой плоти.
Я узнаю́ его! Узнаю́ их всех!
Днём перед приёмкой я отбираю тела. Людей с минимальной общественной значимостью и социальной полезностью. Десятки неудачников. Сотни фотографий. Тех, кто не смог заработать на лицензию жизни. Живые никчемности. Мусор. Я рекомендую таких к новому применению. Они станут биокомпьютерами. В армии. Мёртвыми операторами боевых машин.
Но просто ставить галочки на фотографиях — трусость. Это как сказать «пли» — и отвернуться. Поэтому раз в два дня я — приёмщик.
Они попадают сюда. В брикетах по три тонны. Нетто. В холоде ожидания.
Но сегодня случилась ошибка. Приёмщик не должен получить «свою партию» — тех, кого отбирал. Таков контракт.
Многорукое чудовище приближается. Распадается на тела. Сочится розовой жидкостью.
Никакой ошибки. Они — за мной.
Я пачкаю дерьмом штаны. Я сам — безвольное дерьмо. Ноги подкашиваются. Колени разбиваются о бетон. Зубы щёлкают. На пол плюхается откушенный кончик языка, кровоточащая тварь. Кровь заполняет рот, сочится наружу.
Бежать… Нет. Это слишком просто. Как закрыть глаза.
Наконец и от меня ничего не зависит. Только малость.
Умереть.