Алексей Жарков – Жуть (страница 76)

На лицо дзэн-комиссара сел солнечный лучик, расправил хрупкие свои крылья, исказив облик говорящего.

— Внутренний мир просветлённого человека состоит из света. Просветлённый не выбирает между добром и злом, он благословляет бездействием, от него исходит красота и благодать, — дзэн-комиссар провёл рукой по гладковыбритому лицу, почти не касаясь, словно гладил спадающую на грудь белоснежную бороду. — Просветлённый вливается в космическую действительность, он уже не маленький остров, он — континент. Он везде и нигде. Он не может проиграть в войне.

— В войне с кем? — закричал помощник машиниста.

Рослый человек пропустил вопрос, словно сито воду.

— Командование гордится вами. Новая политика Партии уже даёт плоды. Войну выиграют просветлённые, те, кому открылись двери бытия, те, для кого не осталось тайн.

Невидимое солнце было прекрасно, душа машиниста, рвущаяся к порхающим небесам, жаждала простора и бескорыстной любви. Учитель повёл кистью в его сторону.

— Тебе жалован чин дзэн-старшины, а тебе, — дзэн-комиссар кивнул на помощника машиниста, — после скорого воскрешения будет дарован чин дзэн-ефрейтора.

Его голос плыл, как дым над полем. Но помощник машиниста видел в этом дыму — огонь и смерть.

— Это всё чушь… — залепетал он, — чушь… чушь войны… мы под химическим ударом… мы бредим… мы мертвы… чушь… всё…

Машинист согрел помощника пышными шубами своих горячих глаз, достал из ножен кинжал, вбил парню в темечко и провернул.

И реальность на миг расщепилась.

1: Учитель есть смерть. Учитель есть возрождение. Учитель есть воскрешение. Учитель — это медитация, и больше ничего. Медитация, которая поможет возродиться. Медитация музыки, поэзии, танца, любви… или медитация боли. Мгновение смерти, обернувшееся новой жизнью. Неизвестное существо, скрытое глубоко в тебе, выбирается к свету. Твой глубинный центр открывает двери, которых у него нет.

От помощника пахло машинным маслом, порохом и терпкой прохладой леса. Кривоватые ноги его остались в тендере, а тщедушное тело рухнуло в контрбудку, скостив на пол ящики с инструментами и пожарный рукав. Истёртые носы ботинок смотрели строго вверх.

— Не важно, сколько лун вы видите, — сказал за спиной дзэн-комиссар. — Это лишь наблюдения с периферии. Истинный взгляд — это взгляд из центра. Только находясь в центре, ты видишь мир, каким он есть. Крик используется, чтобы заставить замолчать. Это словно удар электрического тока. Ум останавливается, целое мгновение ты не существуешь, существует лишь центр — единственное, что никогда не умрёт.

Машинист, обретший просветление и плавающий в нём, словно рыбёшка в бездонном тазу, внезапно наткнулся пустой мыслью на что-то острое. Перед ним простирался океан знаний, и одно из них рассекло его внутренний взгляд, причинило острую боль. Изуверство, вероломство, алчность, цинизм и двуличность Партии предстали пред ним в своей отвратительной наготе.

Машинист потянул с бедра наган, нажал на спицу курка, вдавил вниз до отказа и отпустил. Курок сжал боевую пружину, повернул спусковой крючок, заскочил в разрез шептала и остановился. Барабан провернулся, темечко пули подалось в уширение канала ствола, как любопытный взгляд.

2: Сталь внутри головы обожгла холодом. Месиво мыслей слиплось в ком, стало закручиваться, наматываясь на острый стержень. Последние связи с внешним миром обнажились, натянулись и лопнули вишнёвой влагой, разлились огнём, заполонили внутренний взор кровавым туманом, сложились в причудливый силуэт, злую маску с чернеющим отверстием вместо носа.

Резкий удар принёс дрожь, панику, ночь, жуткое лицо обрело губы, которые разверзлись чернотой миллиона зубов. Пронзительный крик ошпарил внутренности, окутал едким облаком.

Удар.

Ещё удар…

— Не важно, сколько лун ты видишь, — скрипнули губы, проливаясь новой болью. — Это взгляд пустоты, которой нет. Есть только ты и твой центр. Ты в нём. Открой глаза и смотри. Ты увидишь истинную природу жизни, в которой есть место единственному богу. Этот бог — ты! Только ты вправе решать, каким должен быть этот мир, потому что этот мир твой. Он принадлежит только тебе, и он вечен, потому что вечен сам бог.

Твоё могущество не знает границ, ты — его граница, но тебя нет, как нет границы у бесконечности Вселенной. Мысль и действия, желания и страхи, чувства и опустошённость — этих границ у тебя нет, потому что бог безграничен и пуст.

Бог пуст. Мир пуст.

Разума нет.

Губы задрожали снова:

— Порой, для окончательного ухода в себя человеку требуется толчок. Такой толчок можно увидеть лишь в символической форме — выстрел, поцелуй или шум крыльев, — однако он передаётся от одного человека к другому, и однажды случается взрыв. Человек взрывается, воспламеняя идущих за ним.

Просветление пришло через обман и корыстные интересы Партии, но впредь оно должно служить лишь теплу раскосых глаз Вселенной.

Машинист прицелился в лицо дзэн-комиссара и нажал на спуск. Боевой взвод курка освободился из выреза шептала, курок резко провернулся, ударил бойком в жёлтую родинку капсюля и отскочил назад, будто опомнившись. Пороховые газы вздули гильзу, вжали её в стенки барабана, освобождая от свинцового сердца.

Громыхнул выстрел, прокатился по тендеру, как горох, побренчал инструментом, уложенным на вилках.

Дзэн-комиссар лопнул, как гирлянда из шаров, наполненных кровью. Сначала взорвалась голова, следом кисти и ступни, после ноги и руки, а последним, словно завершающий аккорд фейерверка, рвануло туловище.

Расплескавшаяся кровь дымилась, как дымится в голодных мечтах миска с похлёбкой. Лицо было липким. Машинист облизал губы.

Кочегар присвистнул на куче угля.

— Дурак ты, батя. Такого дядю пришиб, эх… Думаешь, сам нынче разберёшься?

— С чем? — потерянно спросил машинист.

— Со светом, с тьмой, с лунами, с командованием, со смертью, с жизнью, с прорицателем?..

— А? С каким ещё прорицателем?

— С таким… — пробубнил кочегар, сползая с угольного трона. — У комиссара надобно пытать было, слишком рано ты его в штаб справил… хороший человек, хороший дядя, много мне поведал, покуда вы по лесу валандались…

Кочегар разгребал кучу с изяществом механизма, и вскоре из-под угля показался угол какого-то металлического ящика. Машинист упал на колени и стал помогать.

Справились. Передохнули секунду. Откинули крышку. Кочегар сплюнул, почесал в паху и отправился до ветру.

В душном нутре ящика лежал сухой старик, глаза его были открыты. Старик поднял на машиниста разлившиеся белки полуслепых глаз и цокнул языком. От этого звука у машиниста что-то сломалось в груди.

— Бать, — позвали сзади.

Машинист обернулся. В дверях тендера стоял его помощник. От выражения лица рядового, произведённого в дзэн-ефрейторы, у машиниста стали волосы дыбом, а вдох проник в лёгкие, точно нож.

Лицо парня шевелилось, глаза перемещались по нему, меняясь местами. Стоило помощнику сомкнуть губы, как они начали срастаться, зашевелились, точно пробудившееся войско, подёрнулись розовой плёнкой, он рванул челюсть вниз, разорвал свежую плоть, тяжело простонал, раздвинул сильнее, разрез рта сочной кровавой трещиной устремился к ушам. Из темноты пасти, гулкой и бесконечной, как ведущая в ад подземная тропа, вывалился мясистый язык, слизал свежую кровь, и змеёй ринулся к машинисту.

За ним появился второй язык — синий, как саффейрос, — и схватил машиниста за горло. Третий же — красный — разделился на две части и, выдавив машинисту глаза, углубился в череп. Хрип выпал из горла, тело дзен-старшины обмякло и затряслось. Первый язык вернулся в рот дзен-ефрейтора:

— Омут безумия на острие счастья тонет в испарениях лжи и тумане радости. На дне омута — пустота. К ней надо стремиться, её надо любить.

На это прорицатель в ящике вздрогнул и хмыкнул. Дзен-ефрейтор продолжил:

— Твоё просветление было неполным, ты должен быть слеп, чтобы достичь истины, ты должен перестать думать, перестать говорить. Но сам ты не справишься. Красный учитель поможет тебе, он слижет твой мозг, вырвет язык.

Старик в ящике сел, протёр глаза и неспешно осмотрелся. То, что прежде было помощником машиниста, приблизилось к бывшему машинисту, а ныне мёртвому дзэн-старшине.

— Теперь ты пуля.

Дзен-ефрейтор обхватил плечи «бати» и сдавил — изо рта брызнула кровь, грудная клетка хрустнула и подалась вперёд, будто нос ледокола, он прижал тело к своей груди и вдавил лопатки внутрь, стал вертеть, мять, придавая телу округлость, сглаживая выступающие части. Затем распахнул шуровочные дверцы и сунул в топку то, что получилось, головой вперёд. Седые, как стенки зольника, волосы вспыхнули, лицо зашипело.

— Пуля! Теперь ты пуля! Я выстрелю тобой в центр бесконечной пустоты.

— А где находится центр пустоты, если она бесконечна? — спросил прорицатель.

В этот момент тяжёлая лопата опустилась на голову дзен-ефрейтора, и он упал.

— Твою бога душу мать! — отбрасывая лопату в сторону, воскликнул кочегар. — Это что ж ты, скотина, творишь? А?

— Это не скотина, — отозвался прорицатель.

— А?! О! Очухался, здоровеньки! Ты ещё кто? — Кочегар взял машиниста за ноги, выдернул из топки и брезгливо поморщился, глядя на то, что от него осталось.

— Комиссар.

— Как? Ещё? Милости просим. Был тут один… да лопнул.

— Это я и был.

Кочегар нахмурился, озадаченно почесал бороду и кивнул на спину оглушённого лопатой помощника: