Алексей Жарков – Жуть (страница 38)

— Теперь я бог! Понял?! Я! Теперь! Бог!

И в этот самый момент в его голове возникла неожиданная мысль…

Неужели не дописано? Какая, интересно, мысль возникла в голове Подстукина? Выброситься из окна?.. Слишком просто, тогда Велор, или как там его, не сможет вернуться в мир живых. А что если заставить Подстукина помочь? Хотя… Велору, кажется, и так хорошо, вернуться он может всегда, но захочет ли? Ведь настоящий бог — теперь он.

История развлекла мой разум, но желудок напомнил, кто сейчас главный. Сверясь со схемой форта, я отправился на склад, которым служило небольшое строение по соседству, с решёткой на узких, словно бойницы, окнах. Форма пустыни — квадратные здания, то есть, прямоугольные. С ровной крышей, совсем не как у нас, в России, где бывает, что и снег ляжет лишним метром и дождь обольёт как из ведра. Ничего такого в этих местах нет и быть не может. Солнце, песок, пустыня. Сиди-бель-Аббеса.

Я перешёл из одного домика в другой, по пути заметив на песке странные следы. Достаточно большие и чёткие, чтобы списать их на счёт скорпиона или погремучки. А для человека — мелковаты.

Дверь на склад открыл мой жетон легионера. Вот где рай, даже кондиционер заработал, хоть и слабо. Хрипит, как простреленный. Выключил, надо поберечь раненого.

Вода, консервы, шоколад, всё, что угодно, и весь цирк в одном месте. Даже вино на специальной полочке. И всё одному. Надеюсь, какая-нибудь тыловая гнида не потребует с меня потом отчёта о потреблённом в одно рыло довольствии. Сам на моём месте наверняка навернул бы за троих.

Здесь, на столе, в середине огромного, уходящего куда-то под землю склада, я обнаружил тетрадь. Старую, истрёпанную, похожую на тот кондуит, который мы ненавидели в школе. Пожалуй, кто-то пытался вести складской учёт, или что-то вроде. Или боролся с хищениями, коррупцией и обманом. Наивный французский геройчик.

Я пролистал страницы с таблицами, плотно забитыми букашками цифр, такими же унылыми, как пресная картошка, и хотел уже закрыть, но взгляд увяз в рукописном тексте…

За…

^{Д. Костюкевич}

1.

В конференц-зале было душно, кондиционеры облизывали стены, но лишь усиливали жар споров и тел за длинным столом — так продувают угли в мангале. Инвесторы считали и обсуждали цифры, мелкие клерки и прочие шестёрки откровенно скучали, но нашёлся кто-то, заинтересованный не только в передаче финансов от одной стороны к другой. Этот человек спросил:

— Значит, помимо строительства огромного торгового комплекса, вы обязуетесь улучшить инфраструктуру района?

Директор строительной компании по-барски улыбнулся, а полулежащий справа полосатый костюм с мятым галстуком, вероятно главный генподрядчик, сделал неопределённый знак рукой и прогундосил: «сомневаются они, поди возьми, там, здесь, каждому, растолкуй, ага».

— Именно так, — сказал директор. — Я уже говорил. Новая школа, аптека, спортивные площадки, реконструкция поликлиники и родильного дома.

— Это будет сделано в первую очередь? — не унимался вопрошающий. К своему удивлению, сидящие за столом не могли понять, кто спрашивает, и грешили на дальних соседей. — Или после покраски последнего павильона финансовый ручеёк пересохнет, и вместо детской площадки малышня получит котлован, в котором проще ломать руки, чем заниматься спортом?

— Это будет сделано!

— Вы обещаете?

— Даю правую руку на отсечение! — с задором сказал директор и демонстративно опустил эту самую руку на стол, шмякнул о дерево, мол, рубите, если вру. Стайку бумажек отнесло приливом к краю.

Ухнули двери, в зал широким шагом вошёл человек в чёрных одеждах, держа топор обухом на плече, пронёсся между столами, оказался около директора и без размаха отхватил ему руку ниже локтя.

Пространство замолчало десятками застывших дыханий, вдавленных до упора пружинками в гелиевых ручках.

Человек в чёрном извлёк полукруглое лезвие из столешницы, взвалил топор на плечо и таким же широким шагом вышел прочь. Двери закрывать не стал.

Директор смотрел на брызгающую культю, переводил взгляд на отскочивший обрубок, снова возвращался по красному следу к культе.

Потом истошно завизжал.

Зал ожил шелестом бумаг, щелчками, вскриками, перешёптыванием, оханьем, ахоньем. Странно, но никто не запомнил лицо человека с топором, некоторые утверждали, что он был в маске, но уверенностью и не пахло, одни пожимали плечами и талдычили про чёрную щетину до глаз, другие бубнили про колпак палача, третьи заикались о лицевом платке, четвёртые утирали потные лбы и отходили в прохладу кондиционеров. Нашлись и такие, кто вообще ничего не видел, даже не слышал, не обошлось и без излишне глазастых, которые с жаром уверяли, что человек в чёрном отрубил директору руку собственной рукой, превращённой в лезвие из синего льда. А телохранитель с труднопроизносимой фамилией спустя полдюжины минут после происшествия прыгнул через стол и увлёк обморочного шефа на пол, дабы обезопасить от повторного покушения.

Разговоры стихли на миг и снова взорвались. А когда появилась внутренняя охрана — к ним добавились аплодисменты.

— Он вышел через эту дверь, — сказал участливый инвестор с искусственными волосами и показал собственно на дверь за спиной начальника охраны. Другой не имелось.

— Медиков вызвали? — спросил охранник с электрическим шокером.

Люди в конференц-зале потерянно переглянулись.

2.

Две разные до комизма фигуры курили в тупичке одного из бесчисленных коридоров госдумы. Один депутат был округл в профильном сечении, неприлично колесообразен в районе пуза, при этом короток, почти равнобок в фас. Другой — тощ и высок, с кривой индюшачьей шеей, отчего его маленькая голова всё время ошивалась впереди тела, как поднос с бутербродиками в руке официанта. Зато у обоих красновато пучились глаза и жила в складках на щеках некая общая сытость, даже, если позволите, уетость.

Громко разговаривая и слюнявя дорогие сигареты, они обсуждали детали прошедшего заседания, и всё это время на них из дальнего конца коридора смотрел человек. Он держал что-то в руке, нечто на длинной рукоятке, расширяющееся к низу. Вероятно, уборщик. Он был невысокого роста с покрытой (вроде, кепка) головой — силуэт в полумраке.

— Смотри, заснул на швабре, — сказал округлый депутат.

— Да нет, смотрит на нас. Чувствуешь? Чего он там свет не включит… так и убираются в потёмках, а потом пыль везде — я проверял! — Тощий ещё больше вытянул шею, словно хотел, не сходя с места, заглянуть в лицо наблюдающего. — Эй, на что смотришь!

— На кого, — поправил короткий.

Человек не ответил.

С восточного крыла накатили шаги, затихли, стали робко удаляться, снова затихли, и опять, приближаясь, зазвучали громче. Наконец, из коридорчика, где-то на полпути к заснувшему на швабре уборщику, появилась рука, — сначала кисть, затем всё предплечье, но дальше дело не пошло, рука прекратила самоизлечение из-за угла, задвигалась вверх-вниз, укоризненно распрямив указательный палец.

— Что ж вы, гады, не поддержали инициативу? — сказал голос до боли знакомый, и в то же время, чужой до отторжения; курящие переглянулись. — Что ж вы! Ведь как пели до этого, ведь благодетелей народных строили…

— Мы… — сказал упитыш.

— Мы же… — сказал тощий.

Рука сжалась в кулак.

— Вы! Именно вы! Матерей у самих нет? Бабушек? Тёщ, на худой конец? Даже эти крохи трудно накинуть было? Разве это пенсия? А, чмошники пиджачные? Ах да! У ваших полные пакеты, пожизненный паёк!

— Мы… — снова попытался округлый, уже с полминуты ища пепельницу, что стояла под носом — высокая ваза из хрусталя.

Его товарищ справился с появлением обличающей руки немного лучше.

— Мы голосовали! — взвизгнул он. — За поднятие! За стариков! За всё!

— Не трынди, — осадил знакомый/чужой голос.

— За! — подхватил толстый депутат. Он нашёл пепельницу и кинул в неё бычок вместе с полной пачкой.

Рука разжалась и снова сжалась, неприятно поднялась вверх.

— Врёте ведь, крохоборы.

— Никак нет! Закрытое голосование, но мы… со всей совестью…

— Именно! Только «за»! Клянусь!

— И я! Хоть здесь крест… справа налево… слева направо…

Кулак опустился, распушился, качнулся и исчез.

Тощий достал новую сигарету, нервно подкурил и крикнул человеку в конце коридора:

— Хули стоишь! Хули смотришь!

Уборщик не шелохнулся.

С минуту они стояли неподвижно, пялились друг на друга, а округлый депутат, отирая вспотевшую лысину, осторожно наблюдал, чем закончится сцена. Тощий повернулся к нему и с обидой произнёс:

— Это Ленин.

Глаза толстяка разбухли.

— Кто?

— Ленин. Ильич.

— Но он же… на площади…

— Да нет! Бронзовый, что у нас в вестибюле стоит. Шутники долбанные! Кто ж его принёс сюда?! Это дума — или цирк?! Ещё и швабру в руки сунули!

Тут Ильич сделал шаг вперёд, потом ещё два, дальше он уже приближался быстрым шагом, а по бронзовой кепке скользили полоски света. В руке у него была вовсе не швабра.

— Ой…