Алексей Жарков – Жуть (страница 22)
Гранвилль — Париж — Берлин
Д. Костюкевич
Почти стихотворение, почти фантастика.
22 октября 1895 года потерпел крушение экспресс Гранвиль — Париж. Авария случилась на тупиковом Западном вокзале, позже переименованном в Монпарнас.
Пассажирский поезд не смог затормозить на уклоне, прорезал перрон старого вокзала на скорости сорок километров в час, снёс путевой упор, проломил буферным брусом переднюю стену здания и, расколов ограждение узкой террасы, рухнул на улицу, находящуюся десятью метрами ниже железнодорожных путей. Это шокирующее событие произошло ровно в четыре часа после полудня. Событие, помимо прочего, величественное и завораживающее в «артистичности постановки», если вы на безопасном отдалении, на незаконченном выдохе или вдохе лицезреете рождение из кирпично-стеклянных брызг парового монстра и его скорую шумную гибель, если вы не внутри поезда, если вы — не погибшая под обломками женщина.
Локомотив ударился носовой частью о мостовую и, выслушав визгливый крик сцепок, нехотя замер, отыграв финальный акт торможения. Колёса крутились, пар поднимался, пыль оседала. Фрагменты шестидесятисантиметровой стены, разрушенные паровым молотом, были раскиданы по тротуару. Среди кирпичного боя: сломанный тупиковый брус, осколки стекла, бетонные черепки оградки, окровавленное женское тело, крик вокзального люда, выброшенный в пролом на улицу, приваленный обломками.
Из пассажирских вагонов, замерших в станционном зале, стали выбираться перепуганные, растерянные люди. Внизу на площадь рю де Ренн стекались прохожие, скапливались у трамвайной остановки, глядя на припавший к фасаду металлический цилиндр. Приподнимались котелки — в оторопи, в неопределённом почтении к гротескному зрелищу. К окнам соседних домов липли лица. На коньке крыши привокзальной гостиницы застыл чумазый беспризорник.
Над проломленной террасой виднелся край багажного вагона, словно подползшего взглянуть на аварию, а между ним и локомотивом — между первым и вторым этажами — завис тендер. На мостовую капала вода.
Весть о крушении расползалась по району Монпарнас, растекалась по пятнадцатому округу. Танцевальные залы, кабаре, кафе и кабаки вдохнули новость и продолжили жить уже с ней.
22 октября. За прошедшее столетие эта дата знавала разные события. Был совершён первый в истории прыжок с парашютом: Андрэ Жак Гарнерен сиганул с воздушного шара над одним из парков Парижа. Началось Вяземское сражение. В Санкт-Петербурге открылись двери ювелирной мастерской Густава Фаберже. Члены секты, основанной офицером в отставке Уильямом Миллером, узрели Второе пришествие Христа. Центр «Земли и Воли» был разгромлен. «Фаустом» открылась нью-йоркская «Метрополитен-Опера»…
…Потерпел крушение идущий из Гранвиля экспресс. Пассажирский поезд №56, ведомый паровозом №721 (тип 1-2-0: одна бегунковая и две ведущие колёсные пары). Двенадцать вагонов в составе: три багажных вагона, почтовый, восемь пассажирских. Сто тридцать один пассажир. Локомотивом управлял Гийом-Мари Пелерен, машинист с девятнадцатилетним стажем.
— Иисусе, — Альберт Мариэтта, начальник поезда, был бледен. Он спустился на перрон, но никак не мог разжать вцепившиеся в поручень пальцы. — Проверь пассажиров…
Помощнику машиниста, которому адресовался тихий приказ, самому требовалась помощь. Из рассечённого лба текла кровь, заливала правый глаз, помощник машиниста заторможенными движениями растирал её по лицу. Он опустился на корточки у двери и принялся что-то искать в карманах — возможно, сигареты. Из паровозной бригады избежал падения на улицу только он — вместе с начальником поезда до последнего пытался задействовать в вагонах воздушные тормоза Вестингауза.
Как там остальные: машинист, кочегар?
Пыльные лезвия света били в щели между раскуроченной стеной и багажным вагоном. Часы на западной стене загнали в камеру прошлого ещё одну минуту. Продавщица цветов присела у лотка, вслепую собирая упущенные на пол цветы — фиалковые глаза не отрывались от поезда. Вокзальный жандарм пробирался через толпу зевак, голоса которых густо поднимались к перронным фонарям.
Мариэтта заковылял вдоль вагонов.
Это идиот Пелерен перекрыл кран воздушной магистрали, думал начальник поезда, поэтому тормоза не сработали. В остальном его мысли пребывали в разрозненном, плачевном состоянии, словно им не хватало времени, а спешка приносила только ссадины и синяки. В действительности, времени было в избытке. Уже — да. Вот только к чему оно теперь? Утирать кровь и считать трупы?
— У вас всё в порядке? — кричал (так ему казалось, на самом деле он хрипел) Мариэтта в двери вагонов, хватал за рукава ошалевших пассажиров. — Есть жертвы?
— Нет, — отвечали ему.
— Никто не погиб.
— Пару синяков.
— Нет. Вроде нет.
— Слава Иисусу, — хрипел начальник поезда и брёл дальше: — У вас всё в порядке? Есть жертвы?
Так он вышел на улицу, не совсем осознавая, что вагоны закончились, и, обойдя здание вокзала, оказался площади рю де Ренн. Возле паровоза, уткнувшегося буферным брусом в асфальт. Толпа расступилась, пропустила, словно почувствовала его причастность к катастрофе.
Мариэтта остановился напротив сидящего на мостовой машиниста, глянул вверх: слез сам или его спустили? Губы Гийом-Мари Пелерена сочились кровью, на лбу зрела лиловая шишка, размером с манометр. Рядом участливо выжидал пышнощёкий жандарм. Два других накрывали простынёй чьё-то тело, из-под ткани торчала женская нога. Почему-то босая.
Начальник потерпевшего крушение поезда открыл рот, да так и замер, смешался — в горле бурлили одни проклятия, но вид машиниста, его сломанная поза, обречённость в пыльных глазах перекрыли им дорогу. Мариэтта сел рядом, под правым ботинком скрежетнул осколок отбойника-путеочистителя.
— Он сказал, что мы успеем… — произнёс Пелерен, глядя на перемазанные углём руки.
— Что? — не понял Мариэтта. Он будто удивился, что машинист может говорить.
— Он сказал, что успеем… сказал, чтобы я не тормозил на уклоне…
Мариэтта моргнул. Рот наполнился кислой слюной. Он знал, какой вопрос сейчас задаст — даже не он, а его рефлексы, — и очень надеялся получить ответ: «кочегар». В то же время он знал, что услышит совершенно иное.
— Кто? — спросил начальник поезда.
— Тень, — пролепетал Гийом-Мари Пелерен. — Тот, кого нельзя рассмотреть.
Старый вокзал преследовал его в кошмарах. Генерал Дитрих фон Хольтиц уже не пытался игнорировать его зов.
Покрутился на влажных простынях — жар кошмара или душный август? — потянулся за кружкой, выпил остатки холодного кофе по-польски. Молоко прокисло, но генералу было плевать. За окном в предрассветном огне вязнул убогий силуэт Эйфелевой башни, весь Париж тонул в растущем небесном кровоподтёке. Его Париж. Город, который он ненавидел, и над которым имел власть — приказом фюрера был поставлен военным комендантом.
Генерал фон Хольтиц закурил. Гитлер презирал курение, урезал норму табака в солдатских пайках, активно продвигал антиникотиновую кампанию. Фон Хольтиц лично слышал историю вождя: о бедной жизни в Вене, о брошенной в Дунай последней в жизни Гитлера пачке сигарет. Обходясь по несколько дней подряд без горячей пищи, молодой фюрер тратил приличные деньги на сигареты и вот однажды вместо очередной пачки купил себе хлеб и масло. Получились вкусные бутерброды. С отложенных на табак денег даже осталась сдача. И тогда — был Дунай.
Комендант криво улыбнулся. Табак он любил больше женщин. Больше сумасшедшего фюрера. Гитлер хочет, чтобы он разрушил этот город…
С момента прибытия в Париж генерал получил девять приказов уничтожить Париж, похоронить его в руинах. Фон Хольтиц колебался, но понимал, что исполнит волю фюрера, несмотря на весьма вероятное скорое освобождение Франции. Только бы не допустить нового Сталинграда…
Он сбил пепел в кружку.
Сон не уходил, воспоминания о кошмаре продолжали давить каблуками арийское сердце коменданта.
Во сне — он на вокзале Монпарнас. Ждёт прибытия поезда, распятый на тупиковом брусе: руки в стороны, лицом в направлении путей — почти мученик, почти жертва. Вокзальный жандарм сидит на краю перрона и с ухмылкой бросает в генерала патроны. Придирчиво выбирает, шевелит пальцем однотипные цилиндры, затем берёт с ладони один, точно приглянувшийся камушек, и швыряет в лёгкую мишень. Ещё один. И ещё.
— Хватит… прекратите… — скулит фон Хольтиц. Он чувствует приближение локомотива. Костным мозгом, гудящим позвоночником.
Неожиданно он понимает, что это вовсе не жандарм. А — Рауль Нордлинг, генконсул Швеции в Париже.
— Чего вы хотите?
— Освобождения политзаключенных, генерал.
— Это гражданские лица, я не могу вмешиваться… Их отправят в Германию.
Консул качает головой:
— Поезда больше не ходят из Парижа.
— Пять немцев-военнопленных за каждого заключённого, таковы мои условия обмена, — говорит генерал.
Генконсул попадает патроном в плечо коменданта, гадко улыбается.
— Генерал, вы не в том положении, чтобы диктовать условия, — он смотрит в направлении нарастающего гула.
Паровоз… близко. Очень близко. Скоро фон Хольтиц увидит его стальное рыло.