Алексей Жарков – Жуть (страница 23)

— Вы хотите войти в историю как человек, разрушивший Париж? Хотите начать бомбардировку?

— Что? — генерал не отрывает взгляд от рельс. Бьётся на брусе, рвёт кровоточащие ладони. — Освободите меня! Ну же!.. Вы сами виноваты… этот город… Сопротивление стреляет в моих солдат…

Генконсул подбрасывает на ладони последний патрон, сжимает кулак.

— Люди восстали против правительства Петена. Не против немцев.

— К чёрту! Достаньте эти чёртовы гвозди! Господи…

В этот момент появляется поезд. Каким-то непостижимым образом фон Хольтиц отчётливо видит перекошенное ужасом лицо машиниста. Генерал кричит.

Кричит.

Кричит.

Так громко, что его глаза взрываются, и перед ним расплёскивается тьма, наполненная рёвом пара и смехом генконсула…

Комендант судорожно затянулся.

Сигаретный дым не таял в воздухе, он плыл по номеру, лип к невидимым граням, обволакивал незримые поверхности. Генерал фон Хольтиц в оцепенении наблюдал за меняющейся комнатой.

В метре от кровати возник сидящий за сотканным из дыма столом сотканный из дыма мужчина. Он смотрел на коменданта… со страхом на призрачном сизом лице.

— Кто ты? — сухо спросил генерал.

Губы видения скривились, словно ими управлял кто-то другой.

— Денница.

Человек из сигаретного дыма завалился на спинку стула, руки его сползли со стола, по телу прошла судорога. Комендант нервно затушил сигарету, перекрестился.

— У неверующих столько разных обрядов, — усмехнулся Дым.

Пульс генерала зачастил.

— Что вам надо?

Призрак опустил голову и, как показалось, вздохнул, при этом он исказился, укрупнился. Затем сизое привидение вскинуло взгляд, посмотрело наполненными подвижным дымом глазницами на фон Хольтица — растерянно, испуганно. Наверное, так же как комендант смотрел на него.

— Тебя нет, — сказал Дым. — Тебя здесь нет.

Генерал почти не дышал. Не для того, чтобы обмануть силуэт — Дым его видел, Дым смотрел прямо на него, — вязкий страх стянул внутренности, пережал грудную клетку. Голова призрака постоянно видоизменялась, дым перетекал, густел в одном месте, в другом оставлял похожие на раны просветы. Фон Хольтиц неожиданно вспомнил, как сидел на коленях возле мёртвого друга. Как поднимал его голову, поворачивал, разглядывая разбитый выстрелом череп. Водянистая кровь Федерса на его ладонях, вывалившийся жёлто-серый мозг… Федерс надпилил наконечник пули, прежде чем дуло карабина высосало его жизнь. Его друг хотел умереть. Слишком много чёрных дорог, которые протоптала война, — так говорил Федерс. Фон Хольтиц не мог этого понять.

Лицо напротив…

Тут он понял, что знает его… видел раньше, недавно, в кошмаре…

Лицо машиниста в кабине несущегося паровоза.

4.

От камеры до комнаты, в которую его привели, — сущий пустяк, пара шагов по грязному коридору. Стул — его толкнули на него, вдавили, оставили на холодном металле, прикрученном к полу. Ушли.

Пелерен закрыл глаза, открыл. Стол, за ним другой стул, за ним дверь с зарешёченным окошком. Он смотрел на неё, пока она снова не отворилась.

В допросную просочился угловатый худой человек в костюме мышиного цвета. Лицо — будто приплюснуто, глаза — впалые, мутноватые. Прижимая к груди папку, он постоял у двери, всматриваясь в машиниста, едва склонив голову. Резко кивнул, шагнул к свободному стулу.

Ладони Пелерена покалывало. Он сделал вид, что рассматривает помещение, хотя решительно ничто не заслуживало здесь внимания, разве что густая безнадёга, выраженная в грязных сырых пятнах, в жестоком контакте камня и железа — двери, стол, стулья вдавили в пол и стены, приковали. Но…

Здесь было окно. Хвала небесам, здесь было окно. Завеса из солнечного света висела над стулом напротив, и когда на нём устроился человек с раздавленным лицом, золотистый разлив лёг на его субтильную грудь, словно луч фривольного прожектора.

Следователь открыл папку, сместил верхний лист немного влево.

— Гийом-Мари Пелерен? — сухо спросил он.

— Да.

— Машинист поезда №56, потерпевшего крушение 22 октября 1895 года на Западном вокзале?

— Да.

Узколицый кивнул, извлёк новый лист. В длинных пальцах появилась ручка с золотым пером, на столе — серебряная чернильница с крышечкой. Когда солнце скрывалось за облаком, во впалой груди следователя селились тени, будто заползали в пролом. Человек с раздавленным лицом задал несколько вопросов о биографии Пелерена. Не спрашивал — констатировал, требуя подтверждения, как артист аплодисментов. Родился там-то, тогда-то, родители такие-то, поступил туда-то в таком-то? Машинист едва успевал отвечать: да, да, да…

Появлялось солнце, и следователь таял, его голова отделялась от тела золотой гильотиной. Перо поскрипывало, оставляя на листах какие-то пометки. Вводные вопросы закончились.

— Время отправления состава из Гранвиля?

— Около девяти утра, — облизывая сухие губы, сказал Пелерен.

— Точнее.

— Пятьдесят пять минут девятого.

Кивок. Чернильная пометка.

— Время прибытия в Париж? По расписанию.

— Без пяти четыре.

— Почему опаздывали?

— Проблема с масляным насосом, — соврал Пелерен. Следователь поднял на него мутный взгляд — почувствовал, почуял.

— Вы уверены?

— Да…

Машинист был уверен лишь в одном: рассказывать человеку напротив о Том-кого-нельзя-рассмотреть он не мог. Уже имел глупость поделиться этим (бредом?) с начальником поезда. И увидел — страх.

В паровозе был… призрак. Он выскользнул из топочного отверстия вместе с искрами и прятался в углах будки, облепленный угольной пылью. Каждый раз в противоположном взгляду углу. Когда машинист тянул за рычаг подачи пара, призрак тихо смеялся. Переднее смотровое окно отражало его танец. А потом Тень открыла дверцу в сознание машиниста и лопатой угля нырнула в жар мыслей.

— Именно поэтому вы не стали тормозить на уклоне? Нагоняли график?

— Да.

Непроницаемое лицо. Кивок. Скрип иридиевого наконечника.

Тучи, видимо, водили вокруг тюремных стен хоровод, по очереди заглядывая в узкое окошко. В тот краткий момент, когда одно облако сменяло другое, солнечные лучи прорывались в допросную и делали человека с раздавленным лицом полупрозрачным.

— Так… — Следователь поиграл с записями, будто исполнял чудной номер — жонглирование бумагой на плоскости стола. — Торможение на уклоне обязательно, об этом говорит инструкция. Иначе скорость превысит граничные нормы. — Никакого намёка на вопросительную интонацию. Пелерен всё равно кивнул. — Что, собственно, и произошло. Грубейшее нарушение техники безопасности. Грубейшее. Так… Для предотвращения катастрофы начальником поезда Альбертом Мариэттой были предприняты попытки экстренного ручного торможения тормозом Вестингауза. Открытие концевых кранов не дало результата. Гийом-Мари, у вас имеются соображения по поводу причин такой неудачи? Неисправность? Перегрев тормозных колодок, возможно, плохо подобранных, и поэтому не справившихся на длинном уклоне?

Несмотря на явный сарказм, расплющенное лицо не выражало ровным счётом ничего.

— Я отключил тормоза, — сказал машинист.

— Вот как, — следователь поднял мутноватые глазки. — Почему же?

«Потому что мне приказал призрак».

— Потому что того требовала инструкция. Воздушные тормоза не рекомендуется применять на уклоне. Я просто не уследил за ростом скорости. А когда подал воздух в тормозную магистраль… было поздно.

Скрип, нет, скрежет пера. Тишина.

— Просто не уследил? Просто? Шесть человек пострадало. Пассажиры поезда, пожарные, служащие вокзала. Погибла женщина. Мария Августина Оглар, продавщица газет. Сорок восемь лет. Её ударило упавшим осколком стены. В тот день она подменяла своего мужа в киоске. Хотите узнать, что сказал её супруг, хотите? — Пелерен не хотел. Следователь это знал, он продолжал: — Вот. «Она была убита на месте… в то время когда она сидела и вязала, на ступеньке… Я остался с двумя детьми».

— Мне очень жаль.

— Разумеется.