Алексей Завьялов – Фантом (страница 2)
И оно сядет с нами за стол. Как садится каждый раз. В углу, где темнее всего. Никто не посмотрит в ту сторону. Никто не назовёт его по имени. Мы будем делать вид, что его нет.
И оно будет довольно.
А пока — я сижу в своей комнате и пишу это. Не знаю зачем. Может быть, чтобы не сойти с ума. Может быть, чтобы оставить след. Может быть, чтобы однажды кто-то прочитал и понял.
Но когда я дописываю эту строку, свет в комнате мигает. И я чувствую — оно стоит за спиной. И я не оборачиваюсь.
Я не оборачиваюсь.
Я не оборачиваюсь.
Я...
2
Утро после исчезновения дяди Коли выдалось тихим — тише обычного. Я проснулся поздно, с тяжёлой головой, и некоторое время просто лежал, глядя в потолок. На потолке трещина, похожая на русло пересохшей реки. Я знаю её наизусть, изучил за годы бессонницы. Сегодня она казалась чуть длиннее, чем вчера. Или мне просто хотелось, чтобы что-то менялось.
В углах комнаты было пусто. Я осторожно повернул голову — никого. Воздух лёгкий, прозрачный. Можно вставать.
На кухне мама сидела на том же месте, что и всегда. Перед ней стояли две кружки. Одна — её. Вторая — для дяди Коли. Нетронутая. Чай остыл, и на поверхности образовалась тонкая плёнка.
— Он не придёт, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Мама не ответила. Она смотрела в окно, где моросил всё тот же бесконечный дождь — хотя на самом деле за окном было сухо и даже проглядывало солнце. Я подошёл, взял кружку дяди Коли и вылил холодный чай в раковину. Мама не шелохнулась.
— Он просто уехал, — сказал я громче, словно убеждая не её, а кого-то третьего. — В город. К той женщине.
— Конечно, — сказала мама. — Конечно.
И добавила совсем тихо, почти про себя:
— Лишь бы не возвращался.
Я понял, что она имеет в виду. Все мы слышали истории. Про тех, кто уехал, а потом — спустя месяц, год — решал навестить родных. Просто зайти на минуту. Забрать забытую вещь. Попрощаться с умирающей матерью. И про то, как их находили на пороге — с открытыми глазами и остановившимся сердцем. «Сердце прихватило», — говорили потом соседи, и никто не уточнял, что сердце тут ни при чём.
Дядя Коля знал это. Он знал правила. Если уехал — не возвращайся. Никогда.
Я налил себе свежего чая. Руки дрожали.
День рождения бабушки Веры приближался. Ей должно было исполниться семьдесят восемь — или семьдесят девять? Никто точно не помнил, да и сама бабушка Вера путалась в цифрах. Но дату праздновали всегда. Это был один из немногих дней в году, когда мы позволяли себе почти радость.
Подготовка шла всю неделю. Тётка Рита пекла пироги с капустой и яйцом — бабушкины любимые. Мама достала из серванта праздничный сервиз, тот самый, с синими цветочками, который доставали только по большим дням. Няня Груша вязала, не поднимая глаз, но в её движениях появилась какая-то особая сосредоточенность. Мне казалось, она что-то шепчет, перебирая спицами, — но когда я подходил ближе, она замолкала.
Бабушка Вера в преддверии праздника оживилась. Она чаще выходила из своей комнаты, даже пыталась помогать на кухне, хотя руки её дрожали и она больше мешала, чем помогала. Однажды вечером она взяла меня за локоть и отвела в сторону.
— Сашенька, — прошептала она, и глаза её, обычно тусклые, вдруг блеснули чем-то острым, почти осмысленным. — Ты помнишь... раньше... разве так было?
Я замер. Она говорила о том, о чём нельзя. Прямо здесь, в коридоре, где стены слушают.
— Не знаю, о чём ты, бабушка, — сказал я, аккуратно высвобождая локоть. — Всё всегда так было.
Она долго смотрела на меня, и блеск в её глазах погас.
— Да, — сказала она наконец. — Наверное. Всё всегда так.
И ушла в свою комнату. Половицы скрипнули вслед за ней, хотя она на них не наступала.
В день праздника мы собрались в большой комнате. Стол накрыли белой скатертью, расставили пироги, салаты, холодные закуски. Посередине — бутылка сладкого вина, подарок Шелестовых из пятой квартиры. Сами Шелестовы пришли тоже — муж, жена и их сын Димка, парень лет двадцати, молчаливый и какой-то дёрганый.
Кроме них, пришёл ещё один сосед — дядя Миша из второго подъезда. Про него говорили шёпотом. В прошлом году он вдруг начал переставлять мебель в квартире, спать в ванной и стирать бельё на балконе, даже зимой. Жена его уехала, забрала детей, а он остался. И подчинялся. Все знали, кому он подчиняется, но не называли.
Дядя Миша сидел на краешке стула неестественно прямо, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Иногда он вдруг вставал, делал два шага в сторону, потом садился обратно. Никто не спрашивал его о причинах.
Всего за столом нас было одиннадцать. И ещё одно место — в углу, где темнело больше всего, где старая этажерка отбрасывала глубокую тень. Там никто не сидел. Но стул там стоял. И на стуле стояла тарелка с пирогом.
— Ну что, за бабушку Веру! — сказал я, поднимая рюмку.
— За бабушку Веру! — подхватили все, и голоса прозвучали громче обычного, словно мы пытались заглушить тишину, что стояла в углу.
Бабушка Вера улыбалась. Она сидела во главе стола, нарядная, в сиреневой кофте, с брошкой на груди. Но улыбка её была напряжённой. Я видел, как она то и дело косится в угол, и быстро отводит взгляд.
Праздник шёл своим чередом. Мы ели пироги, говорили о погоде, о видах на урожай (хотя огорода у нас не было), о том, как хорошо сидеть вместе. Димка Шелестов рассказывал что-то о книге, которую читал, но на полуслове замолкал и начинал теребить скатерть. Его мать, тётя Надя, наливала себе вина чаще, чем можно. Отец, дядя Паша, смотрел в тарелку и методично крошил хлеб.
— А давайте загадаем желания! — вдруг предложила тётка Рита. Она была немного пьяна, щёки её раскраснелись, и на мгновение она стала похожа на обычную женщину, которая живёт обычной жизнью. — Как в детстве! Пусть каждый загадает. Именинница — в первую очередь.
Бабушка Вера кивнула, прикрыла глаза. Мы все замолчали. Тишина стала плотной, как вода. Я смотрел в свою тарелку, но краем сознания чувствовал — оно там, в углу. Воздух похолодел. Запах пирогов смешался с чем-то другим, затхлым, как из подвала.
Я загадал желание. Не помню какое. Кажется, чтобы всё кончилось. Или чтобы проснуться.
Бабушка Вера открыла глаза. Она улыбалась, но губы дрожали.
— Я загадала... — начала она и вдруг замерла. Взгляд её упёрся в угол.
Мы все замерли вместе с ней. Никто не оборачивался. Никто не смотрел. Но я слышал, как скрипнул стул в углу. Как кто-то взял тарелку с пирогом. Как что-то влажно чавкнуло.
Тётя Надя всхлипнула и зажала рот рукой. Дядя Миша вдруг встал, сделал шаг в сторону и замер с поднятой ногой, как цапля.
— Всё хорошо, — сказал я громко. — Всё хорошо. Пирог вкусный. Рита, передай салат.
Тётка Рита механически передала салат. Её рука дрожала, и из ложки вывалился горошек. Мы продолжали есть. Мы продолжали улыбаться. Праздник продолжался.
Ночью бабушка Вера умерла.
Я проснулся от крика. Кричала мама — долго, на одной ноте, как сирена. Я вскочил, бросился в комнату бабушки, но в дверях замер. На пороге стояла няня Груша. Маленькая, сухая, в ночной рубашке до пят, она загораживала проход и смотрела на меня без всякого выражения.
— Не ходи, — сказала она. — Уже нечего.
— Что случилось? — я попытался заглянуть через её плечо, но она не пускала.
— Сердце, — сказала няня Груша. — Сердце прихватило. Старая она была.
Я знал, что это неправда. Бабушка Вера была старая, да. Но сердце у неё было крепкое. Я видел её вечером — она сидела за столом, ела пирог, улыбалась, и щёки её были розовыми. А потом она загадала желание. И посмотрела в угол.
Няня Груша смотрела на меня, и в её глазах читалось то, чего она никогда не говорила вслух.
Я отступил.
Утром приехала скорая, констатировала смерть. Врач — пожилой мужчина с усталым лицом — заполнял бумаги на кухне. Я стоял у окна и смотрел, как санитары выносят тело. Носилки качнулись на лестнице, и мне показалось, что бабушка Вера шевельнулась. Но это просто тряска.
— У вас тут... странно, — сказал врач, не поднимая головы от бумаг. — Я бывал в этом доме раньше. Много раз.
Я молчал.
— Я не суеверный, — продолжал он. — Но если бы вы могли... вы бы уехали отсюда?
— Куда? — спросил я.
Врач поднял глаза, и я увидел в них что-то похожее на жалость.
— Куда угодно, — сказал он. И замолчал, потому что в коридоре вдруг стало темно.
Я не стал его провожать. Я слышал, как он быстро сбежал по лестнице, как хлопнула входная дверь. А потом тишина снова сомкнулась над домом, как вода над утопленником.
Прошло три дня после похорон. Мы снова сидели на кухне — я, мама, тётка Рита. Няня Груша вязала в своём кресле. Дяди Коли не было, бабушки Веры не было. Квартира стала просторнее.
— Надо бы вещи разобрать, — сказала мама безжизненным голосом. — Бабушкины.
— Да, — сказал я. — Потом.