Алексей Завьялов – Фантом (страница 1)

Алексей Завьялов

Фантом

1

Мы живём в старом многоквартирном доме. Он стоит на отшибе, в стороне от новых районов, врос в землю так основательно, словно не построен был когда-то, а пророс из неё сам. Дом наш не самый счастливый. Зато — самый большой в округе. И жильцы здесь — как одна большая и странная семья.

Когда я говорю «мы живём», я имею в виду: мать, дядя Коля, бабушка Вера, тётка Рита, которая до сих пор непонятно кому приходится родственницей и ни на кого не похожа, и няня Груша. Няне Груше лет примерно столько же, сколько самому дому, и она помнит такие вещи, о которых вслух говорить нельзя.

И ещё я. Меня зовут Саша. Мне около тридцати, хотя выгляжу я старше — все мы здесь выглядим старше своих лет. У нас у всех серые лица, замедленные движения и привычка не поворачиваться на резкие звуки. Точнее, привычка делать вид, что резких звуков не было.

Дом шестиэтажный, на шесть подъездов, но жилых квартир в нём с каждым годом становится меньше. Кто-то съезжает — и про них потом говорят шёпотом, с сочувствием или со страхом, как о смертельно больных. Кто-то исчезает иначе — но об этом тоже не говорят.

Наша квартира на четвёртом этаже, в третьем подъезде. Четыре комнаты, коридор, кухня, ванная. Обои в цветочек, потемневшие по углам. Паркет скрипит, когда наступаешь на определённые половицы, и мы давно запомнили какие именно, чтобы не шуметь лишний раз.

Правила нашего дома просты, хотя никто их не записывал и не утверждал на общем собрании. Мы впитали их с молоком матери, мы выучили их раньше, чем алфавит.

Первое правило: нельзя называть. У него нет имени, и мы не даём ему имени. Даже в мыслях — потому что мысли в этом доме иногда становятся слышны.

Второе правило: нельзя обсуждать. Ни с домашними, ни с соседями, ни, упаси господи, с посторонними. Если ты вышел в город, в магазин, в поликлинику — ты обычный человек. Ты живёшь в обычном доме. У тебя ничего не происходит.

Третье правило: нельзя смотреть. Когда оно рядом, ты чувствуешь это затылком, спиной, кожей — волосы на руках поднимаются, воздух становится плотным и холодным, как кисель из холодильника. Иногда в зеркале что-то мелькает. Иногда в коридоре сгущается тень, которой не должно быть. Мы отводим глаза. Мы отворачиваемся. Мы уходим.

Четвёртое правило: не злить. Что значит «злить» — никто толком не знает. Каждый раз это разное. Иногда можно громко разговаривать, иногда нельзя издавать ни звука. Иногда можно выходить на улицу, иногда дверь не открывается, что бы ты ни делал, и тогда мы говорим друг другу: «Наверное, там дождь, не хочется мокнуть», — и остаёмся дома. Даже если кому-то нужно в больницу. Даже если кто-то умирает.

Я помню день, когда умер дед. Вернее, день, когда он должен был умереть — он умирал долго, в спальне за занавеской, а мама сидела у его постели и шептала что-то ласковое, бессмысленное, как ребёнку. Я был в коридоре. Я хотел войти туда, но в коридоре вдруг стало темно, хотя день был солнечный, и в конце коридора, возле двери в спальню, воздух сгустился во что-то плотное, похожее на силуэт. Я не видел его. Я отвёл взгляд, как учили. Но я знал — оно там. Оно стоит. Оно ждёт.

Я сказал вслух, глядя в пол: «Я сегодня, наверное, не в настроении. И погода, кажется, портится. Пойду почитаю».

И ушёл.

Дед умер через два часа. Мама потом говорила, что он звал меня. Я кивал и говорил, что очень жалею, что не зашёл. И мы оба делали вид, что верим в это.

С тех пор я стараюсь не думать о том, сколько раз мы не зашли. Не позвонили. Не приехали. Не попрощались.

Утро в нашем доме начинается с тишины. Птицы поют, лёгкий ветер или дождь за окном, падает снег, коптит жаркое солнце – на всякий случай, лучше слишком не радоваться. Утро начинается с того, что ты открываешь глаза и прислушиваешься. Какой сегодня воздух? Давит ли на грудь? Есть ли в углу комнаты сгущение темноты, которого не должно быть?

Если воздух лёгкий, а углы пустые — день будет хорошим. Можно встать, умыться, выпить чаю. Можно даже выйти на улицу.

Если же в комнате с порога чувствуется присутствие — ты остаёшься в постели. Притворяешься спящим. Ждёшь, пока уйдёт.

В то утро воздух был тяжёлым. Я лежал и смотрел в потолок, а оно сидело в углу, и я не смотрел на него. Я просто знал. Оно сидело тихо, не двигалось — просто находилось здесь, как гость, который пришёл без приглашения и не собирается уходить. Я лежал и думал о том, что мне нужно на работу. У меня не было работы — в городе нас брали неохотно, мы были «странными», от нас исходил запах этого дома, и люди чувствовали его подсознательно, как животные чуют больное животное. Но я подрабатывал. Иногда. Когда выходило.

В то утро не вышло. Я лежал до обеда, а когда встал — угол был пуст. Только половицы скрипнули, хотя я на них не наступал.

На кухне сидела мама. Она смотрела в окно и пила чай. Окно выходило во двор, где росли три старые липы и стояла покосившаяся скамейка. На скамейке иногда сидели соседи — те, кто ещё мог выходить. Сейчас скамейка была пуста.

— Хорошая погода, — сказала мама, не оборачиваясь.

— Да, — сказал я. — Солнечно.

За окном моросил дождь.

Мы всегда так делаем — описываем погоду, которая нам нравится, а не ту, которая есть. Это помогает. Это как заклинание. Как попытка убедить мир, что у нас всё хорошо.

— Дядя Коля вчера вернулся, — сказала мама. — Из города.

Я сел за стол, взял свою чашку. Чашка была тёплой — значит, чайник только что вскипел. Или мама знала, что я приду именно сейчас.

— Как он?

Мама пожала плечами. Дядя Коля — мамин брат — работал на заводе за пределами района. Он единственный из нас, кто имел постоянную работу в городе. Он уходил рано утром, возвращался поздно вечером, и каждый раз мы боялись, что однажды он не вернётся. Потому что оно не любит, когда мы уходим далеко. Не любит, когда мы рассказываем. Не любит, когда мы забываем правила.

— Он какой-то молчаливый, — сказала мама. — Больше обычного.

Мы помолчали. Я смотрел в свою чашку и видел на поверхности чая мелкую рябь — хотя чашку я не трогал. Рябь шла кругами, как будто кто-то дышал на чай.

Я не поднимал глаз. Я сделал глоток. Чай был горьким.

К вечеру в квартире собрались все. Бабушка Вера вышла из своей комнаты — она редко выходила, только когда могла, когда коридор был чист. Тётка Рита пришла с пятого этажа — она жила отдельно, но ужинала всегда с нами, потому что одной ей было страшно. Няня Груша сидела в своём кресле у окна и вязала что-то бесконечное, какой-то шарф или свитер, который никогда не заканчивался.

Дядя Коля сидел на табурете в углу и молчал. Он действительно был странный. Бледный. Под глазами тени, каких я раньше не видел. Руки его дрожали, когда он подносил кружку ко рту.

— Как на заводе? — спросил я просто чтобы что-то сказать.

Он поднял на меня глаза, и я увидел в них что-то, от чего захотелось замолчать. Страх? Предостережение? Не знаю.

— Нормально, — сказал он хрипло. — Всё нормально.

И отвёл взгляд.

Ночью меня разбудил звук. Кто-то ходил по коридору. Шаги — медленные, тяжёлые, неравномерные. Шарк-шарк. Шарк-шарк. Как будто человек хромает. Или как будто человек идёт, а за ним тянется что-то ещё.

Я лежал и слушал. Шаги приближались к моей двери. Я смотрел в щель под дверью — там был свет из коридора. Тусклый, жёлтый. И тень.

Тень качалась.

Я закрыл глаза. Я не хотел видеть, как тень остановится. Как ручка двери начнёт поворачиваться.

Шаги прошли мимо.

Утром я узнал, что дядя Коля ночью ушёл. Просто оделся и вышел. И больше не вернулся.

Мама сказала, что, наверное, он уехал в город. У него там дела. Может быть, он даже переехал — у него была знакомая, женщина, кажется, из другого района. Он говорил о ней пару раз, шёпотом, чтобы не слышали стены.

Мы делали вид, что верим в это.

А через три дня к нам пришли из пятой квартиры — семьи Шелестовых — и сказали, что видели дядю Колю. Он стоял на лестничной клетке между этажами. Просто стоял и смотрел в стену. И лицо у него было такое, сказали Шелестовы, словно он уже не здесь.

Я хотел пойти туда, но в коридоре опять стало темно. Я постоял у двери, глядя в пол, чувствуя, как холод подступает к пальцам ног. А потом развернулся и ушёл в свою комнату.

— Я сегодня не в настроении выходить, — сказал я вслух.

И меня никто не осудил.

Так мы живём. Так жили, так живём и так будет всегда.

Я помню светлые времена. Или мне кажется, что помню. Может быть, это додуманные воспоминания — фантазия о первородном рае, утопии, которой никогда не было. Может быть, в детстве оно ещё не было таким сильным. Может быть, тогда можно было что-то сделать, пока оно не окрепло.

Но все, кто мог что-то сделать, — они либо уехали, либо исчезли, либо стали частью этого дома. Как мебель. Как обои в цветочек.

Иногда я думаю: что, если мы сами его создали? Что, если оно — часть нас, выплеснутая наружу, как гной из раны? Наш страх, наши подавленные желания, наши обиды, наша злость — всё это сгустилось и обрело форму, которую нельзя назвать и на которую нельзя смотреть.

Но это только мысли. Мысли, которые я гоню от себя, потому что они опасны. Мысли, которые могут разозлить его.

А злить его нельзя.

На следующей неделе у бабушки Веры день рождения. Мы будем накрывать на стол. Мы будем улыбаться. Мы будем загадывать желания.