Алексей Завьялов – Фантом (страница 3)

Я знал, что мы не будем разбирать. Мы запрём комнату и постараемся забыть, что она вообще существовала. Так мы делали всегда. Дедова комната до сих пор стояла запертой. Комната, в которую я не зашёл попрощаться.

Тётка Рита вдруг хихикнула. Это был нехороший смех — высокий, ломкий.

— А помните, как она загадала желание? — спросила Рита. — И посмотрела... туда.

— Прекрати, — сказала мама.

— Она посмотрела! — Рита повысила голос. — Она нарушила правило! Она посмотрела, и оно...

— Я сказала — прекрати!

Мама ударила ладонью по столу. Чашки зазвенели. В коридоре что-то грохнуло. Мы замолчали.

Тишина стояла долгая, звенящая. А потом из коридора раздались шаги. Медленные. Тяжёлые. Шарк-шарк.

Я смотрел в пол и не шевелился. Мама закрыла лицо руками. Рита беззвучно плакала. Шаги прошли мимо кухни, удалились в сторону бабушкиной комнаты, и там затихли.

Потом скрипнула дверь.

Мы не пошли проверять. Мы сидели на кухне до самого утра, пока за окном не начало сереть, и только тогда, не сговариваясь, разошлись по своим комнатам. Дверь в бабушкину комнату была приоткрыта. Я не стал в неё заглядывать. Я лёг в постель и закрыл глаза, но сон не шёл.

Где-то в глубине квартиры няня Груша всё вязала свой бесконечный шарф, и спицы её постукивали в такт шагам, которых уже не было слышно.

На следующий день я вышел из дома. Просто оделся, открыл входную дверь и шагнул на лестничную клетку. Никто меня не остановил. В коридоре было пусто, воздух — прохладный и обычный, лестничный.

Я спустился на первый этаж, вышел во двор. Три старые липы, скамейка, серое небо. Птиц не было. В соседних домах, далёких, за пределами нашего квартала, горели окна.

Я сел на скамейку и впервые за долгое время посмотрел на наш дом со стороны. Шесть этажей, шесть подъездов, облупившаяся штукатурка, тёмные окна. Окна нашей квартиры на четвёртом этаже. В одном из них что-то мелькнуло. Тень. Силуэт. Я быстро отвёл глаза.

Скамейка заскрипела — рядом кто-то сел. Я вздрогнул и обернулся. Это был Димка Шелестов.

— Не смотри туда, — сказал он, не глядя на меня. — Оно видит, когда на него смотрят.

— Я знаю, — сказал я.

Димка помолчал. Он крутил в руках сорванный лист — хотя листья ещё не падали. Лист был жухлый, бурый.

— Я пробовал уехать, — сказал он. — Полгода назад. Собрал вещи, сел в автобус. Доехал до вокзала. А дальше не смог.

— Почему?

Димка посмотрел на меня, и я увидел в его глазах ту же самую жалость, что и у врача.

— Оно там было, — прошептал он. — На вокзале. В толпе. Стояло и ждало. Я его не видел, но знаю — оно там было. Я вернулся.

Он смял лист в кулаке.

— Оно везде, — сказал он. — Мы думаем, что оно только в доме. Но это не так. Оно просто любит дом. А может ходить везде.

Я хотел спросить его о чём-то ещё, но Димка вдруг встал и быстро пошёл к подъезду, не оборачиваясь. Я остался на скамейке один.

Везде, значит. Везде.

Я поднял голову к небу. Серое, низкое. Вроде бы обычное. Но в самом центре — если приглядеться — сгущалось что-то тёмное, похожее на дым. Или на тучу. Или на то, что притворяется тучей.

Я отвёл взгляд. Встал. Пошёл обратно в дом. Дверь подъезда была открыта, словно меня ждали.

И прежде чем переступить порог, я на секунду замер — и вспомнил лицо бабушки Веры, когда она загадывала желание. Что она хотела? Чтобы всё кончилось? Чтобы оно ушло? Или чтобы умереть, не дожидаясь следующего раза?

Я не знал. И, наверное, никогда не узнаю.

Дверь за мной закрылась сама собой.

3

После разговора с Димкой на скамейке я ещё долго не мог заснуть. Его слова крутились в голове, как заезженная пластинка. «Оно там было. На вокзале. В толпе. Стояло и ждало».

Значит, бежать некуда. Значит, весь город — одна большая квартира, из которой нельзя съехать.

Я ворочался в постели, смотрел в трещину на потолке, и мне казалось, что она стала ещё длиннее. Может быть, завтра она доберётся до угла, а потом — до стены, а потом расколет всю комнату пополам. И я увижу то, что за стенами. То, что мы все так старательно не замечаем.

С этими мыслями я наконец провалился в сон.

Сны были единственным местом, где я мог дышать. Во снах не было дома. Не было коридоров с тёмными углами. Не было шагов за спиной. Во снах я ходил по городу, которого никогда не видел, разговаривал с людьми, у которых не было серых лиц, смеялся, ел мороженое, целовал женщину, чьё лицо исчезало при пробуждении. Во снах я жил.

Иногда я пытался продлить сон, засыпая снова и снова, на весь день, на сутки. Мама ругалась — но не сильно. Она понимала. Она и сама иногда спала по шестнадцать часов, а просыпаясь, глядела в потолок с такой тоской, словно её выдернули из рая.

Но в этот раз сон прервался резко. Кто-то тряс меня за плечо.

— Саша! Саша, проснись!

Я открыл глаза. Надо мной стояла тётка Рита. Лицо белое, губы дрожат, волосы растрёпаны. Она никогда не заходила в мою комнату. Никогда.

— Что случилось? — я сел на кровати.

— Там... в коридоре... — она задыхалась. — Оно... оно передвинуло дверь.

Я потёр глаза. Смысл её слов доходил медленно.

— Как — передвинуло?

— Дверь в ванную! Она теперь в кухне!

Я встал, накинул халат и вышел в коридор. Рита семенила следом, хватая меня за локоть. На кухне уже стояли мама и няня Груша. Мама — прижавшись к стене, с расширенными зрачками. Няня Груша — спокойная, как всегда, только спицы в её руках замерли.

Я посмотрел туда, куда они все смотрели. В кухонной стене, там, где раньше висел старый шкафчик с крупой, теперь зиял дверной проём. Дверь была знакомая — белая, облупившаяся, с латунной ручкой в виде раковины. Дверь в нашу ванную. Но она не могла здесь быть. Ванная всегда была в конце коридора.

— Мы проверили, — сказала мама шёпотом. — Там, где она была раньше — глухая стена. Просто стена.

Я подошёл к двери. Холодом от неё не тянуло, но воздух вокруг казался плотнее, тяжелее. Я протянул руку к ручке — и отдёрнул. Показалось, что ручка шевельнулась мне навстречу.

— Не надо, — сказала няня Груша. — Оно играет. Не подыгрывай.

Я опустил руку. Мы постояли ещё минуту в молчании, глядя на дверь, которой здесь быть не должно. А потом разошлись. Мама ушла в свою комнату. Рита убежала наверх, к себе. Няня Груша села в кресло и снова застучала спицами.

Я остался на кухне один — если не считать двери.

Чайник вскипел. Я заварил чай. Сел за стол спиной к двери. Пил чай и смотрел в окно, где занимался серый рассвет. За спиной было тихо. Но я знал — если обернусь, дверь будет приоткрыта. Хотя я не слышал, чтобы она открывалась.

К полудню пришёл дядя Миша. Постучал в дверь — три удара, пауза, ещё два. Условный стук, принятый в доме: так мы узнавали своих. Я открыл. Дядя Миша стоял на пороге, вытянувшись в струнку, и смотрел куда-то поверх моего плеча.

— Можно? — спросил он.

— Заходи.

Он шагнул через порог и сразу же замер. Принюхался. Повернул голову в сторону кухни.

— У вас тоже, — сказал он не то спрашивая, не то утверждая.

— Что — тоже?

— Перестановка. У меня на прошлой неделе балкон стал спальней. Теперь я сплю на балконе. А в спальне — ванна. Но ванна без воды. Просто стоит.

Я молча смотрел на него. Дядя Миша говорил об этом так буднично, словно речь шла о перестановке мебели по фэн-шую.

— Это удобно? — спросил я глупо.

— Нет, — серьёзно ответил он. — Комары. Но я привык. Оно сказало — надо.