Алексей Заревин – Дорога на Голгофу, серия «Фемидизм Кандинского» (страница 4)
– Что это значит?
– Это значит, что вы полностью признаете свою вину и вручаете судьбу в руки правосудия. Как только мы заявим ходатайство, судья полюбит вас как родного. Не будет допроса свидетелей, исследования письменных материалов дела и прочих утомительных телодвижений. Если судья примет ходатайство, а он его примет, ваше наказание не будет превышать двух третей от максимально возможной меры. Это значит, что, если по вашей статье максимальный срок семь лет, то получите не более… – Кандинский нахмурил брови и закрыл глаза, мысленно проводя операцию с дробями, – четырех лет восьми месяцев.
– Неужели мне может грозить реальный срок? – с мольбой произнес Сергей Викторович.
– Это вряд ли, – махнул рукой Кандинский. – Реальный срок по вашей статье вообще большая редкость. Чтобы отправиться в колонию, вам придется очень сильно взбесить судью, прокурора и меня. Но вы никого бесить не станете, а совсем наоборот. Вы раскаетесь, принесете потерпевшим самые искренние извинения, и вам присудят два года условно, а истцам…
– Миллион? – робко спросил Сергей Викторович.
– Хрен без соли, – заявил адвокат. – Лечение у нас в стране бесплатное, так что все затраты ваши составят стоимость подгузников да кресла-каталки для потерпевшей. Короче, размер компенсации вымогателей сильно разочарует. Я не могу сейчас назвать точную сумму, но полагаю, что все ваши расходы не превысят десятой части от того, что потребовала с вас противная сторона. На этом ваши мытарства закончатся.
Он замолчал. Зарубин, надув губы, уставился на солонку с перечницей. Кандинский дал ему пару секунд, чтобы свыкнуться с новым положением и спросил:
– У вас еще есть вопросы?
Н-нет… Нет вопросов, – неуверенно промямлил Сергей Викторович, но тут же встрепенулся. – Ой, простите, есть вопрос. Сколько стоит ваша консультация?
– Консультация оплачена, – ответил адвокат. – Надумаете, приходите. Буду спасать вас от колонии.
– Ладно, – произнес Сергей Викторович уныло. – Я подумаю.
– О чем? – поинтересовался Кандинский.
– Ну, о вот этом, что вы мне сказали, – пояснил Зарубин.
– О душе подумайте! – внезапно рявкнул адвокат. – Я тут для чего распинаюсь битых три часа – чтобы вам было о чем подумать?
– Ну знаете! – вспыхнул Зарубин. – Вы вообще странный какой-то! Могли бы проявить участие, посочувствовать как-то.
– Кому посочувствовать, вам? – удивился Кандинский. – Нет, это даже интересно! Сбил старушку на пешеходном переходе, отправил бедолагу на больничную койку, с которой она вряд ли встанет, и требует сочувствия! Недурно.
– Знаете, что, Гордей Александрович… – начал Зарубин.
– Алессандрович, без «ка», – поправил его Кандинский. – Идите думайте о своем поведении. И не забывайте, что петух тоже думал, да в суп попал.
– Дурдом, – резюмировал Зарубин.
Он встал и не прощаясь двинулся к выходу.
Проводив взглядом несостоявшегося клиента, адвокат подпер кулаком подбородок и призадумался. Случайное хамство в адрес судьи, грозившее серьезными неприятностями; тяжба по разделу имущества, напомнившая ему собственный бракоразводный процесс; длительное отсутствие интересных и перспективных дел практически обнулили индикатор настроения. С барного стеллажа на адвоката значительно взирал Джаспер Дэниел.
Кандинский показал ему средний палец.
Серия 2
Больше всего на свете адвокат Гордей Алессандрович Кандинский ненавидел спертый душный воздух казенных заведений, и потому, войдя в свой офис, первым делом раздвинул жалюзи и распахнул настежь два окна. Майский ветер ворвался в кабинет, нарушил устоявшийся порядок, сбил со стола пластиковый стаканчик, забытый вчерашним посетителем. Адвокат легко наклонился, поднял стаканчик и, с ненавистью смяв, отправил в мусорную корзину: он терпеть не мог пластиковую посуду.
Обстановка кабинета говорила об изрядном достатке и хорошем вкусе владельца, а также о его любви к комфорту, граничащему с гедонизмом. Прекрасный рабочий стол красного дерева украшало пресс-папье в виде Хохочущего Будды. Кресло адвоката, угловой диван и журнальный столик, книжные шкафы и кофейная зона с встроенным холодильником – все говорило посетителю о том, что он попал в надежные руки.
Избавившись от пластикового мусора и обретя душевное равновесие, Гордей Алессандрович с удовольствием зевнул, расправил плечи и направился к кофемашине. Он поставил в нишу аппарата изящную чашку, поместил в приемник капсулу эспрессо и нажал пуск. В воздухе поплыл кофейный аромат, а в дверь постучали.
Стук был робким, словно с другой стороны стоял школьник, опоздавший на урок к строгому учителю. Дверь приоткрылась, в образовавшуюся брешь заглянули испуганные глаза, а дрожащий голос полувопросительно произнес чистым девичьим дискантом:
– Простите, адвокат Кандинский?
– Нет, – мгновенно ответил Гордей Алессандрович, не повернув головы.
– Простите, – пискнул голос и пропал за дверью.
Чашка наполнилась, Гордей Алессандрович аккуратно поставил ее на блюдце.
Простите, – снова возник голосок из-за двери, – тут написано «Г. А. Кандинский, адвокат».
Гордей Алессандрович развернулся к двери. На пороге стоял блондин лет пятнадцати с тонкими чертами лица и такой белокожий, что, казалось, в его жилах течет не кровь, а материнское молоко.
Гордей Алессандрович согласно кивнул:
– Написано. И что же?
– Дело в том… – произнес юноша. – Дело в том, что меня как бы обвиняют в убийстве.
Возникла немая сцена, во время которой адвокат склонил голову набок, а юноша сделал глотательное движение, словно пытался прогнать подступивший приступ тошноты. При этом карий глаз адвоката потемнел, а в синем загорелся холодный огонь профессионального любопытства.
– Так, – произнес Гордей Алессандрович. – Так… Позвольте спросить, кто вас обвиняет?
– То есть я хотел сказать… В смысле… Пока не обвиняют, но скоро… – пояснил юноша.
– Что же вы в дверях стоите? – радушно упрекнул нового клиента Гордей Алессандрович. – Проходите, присаживайтесь. Кофе хотите?
Неожиданный гость аккуратно прикрыл за собой дверь. Он был невысоким, худым, очень серьезным и несчастным. Кандинский мгновенно составил словесный портрет: волосы светлые, зачесаны назад, лоб обычный чистый, нос прямой острый, глаза серые, щеки впалые, губы тонкие бледные, на подбородке ямочка. Особые приметы: таковых не оказалось. Эмоциональное состояние: подавлен, обескуражен, выбит из колеи, а судя по красноватым белкам глаз и натертому носу, здорово расстроен.
Гость все еще топтался на пороге, не решаясь войти. Из-под коротких штанин выглядывали голые щиколотки, бежевая куртка наброшена поверх бирюзового поло, на бортах туманно-синих лоферов заметны подсохшие следы грязи.
– Присаживайтесь, – повторил Гордей, указав на диван.
Гость огляделся.
– Куда?
– А где вам будет удобнее? – Не знаю…
– Тогда прошу на диван.
Гость энергично кивнул и с готовностью выполнил распоряжение. «Слабоволен, легко подчиняется чужому влиянию», – отметил Кандинский, усаживаясь в кресло напротив.
– Итак, вас обвиняют в убийстве, – произнес он полувопросительно.
– Н-нет. Пока нет, но могут. Наверное, – не слишком убедительно ответил гость.
– Интересно, – улыбнулся адвокат. – Что ж, давайте знакомиться. Мое имя вам известно. Было бы любопытно узнать ваше.
– Матвей, – назвался гость. – Матвей Хлорин.
Квакнул мессенджер, гость оживился, полез в карман куртки.
– Извините, я сейчас… – пробормотал он, набирая сообщение. —
Это мама, надо ответить. Минуту…
Гость завершил манипуляции с телефоном и положил его на стол.
– Стало быть, Матвей Хлорин, – серьезно произнес Кандинский. – Очень рад. Простите, Матвей, но я должен уточнить, сколько вам полных лет. Видите ли, если вам нет восемнадцати, то…
– Мне девятнадцать, – торопливо заверил адвоката гость. – Через месяц будет как бы двадцать.
– Превосходно, – кивнул Кандинский. – Какой кофе вы предпочитаете в это время суток?
– Не знаю…
– Может быть, капучино? – Да, если можно… – Отчего же нет.
Гордей Алессандрович поставил на стол свою чашку, и проследовал к кофемашине. Он выбрал нужную капсулу, вставил ее в отсек, нажал кнопку пуска.
«Интересный паренек, – думал Гордей, пока машина готовила капучино. – Как будто постоянно ожидает окрика. Боится, что его отчитают, как ребенка, накажут, оставят без сладкого. Кстати, о сладком…»
– Сахар добавить? – полюбопытствовал Гордей Алессандрович и тут же уточнил: – Почему вы решили обратиться ко мне?
– Да, одну ложку, пожалуйста, если можно, – ответил Хлорин.