Алексей Загуляев – Пелена. Сборник фантастических повестей (страница 55)

— Продолжайте.

— Процесс переноса сознания примерно таков: извлекаем клетку, потом вводим специальный химический компонент — он называется "вещество-Пи", — для того, чтобы обнулить все прежние синаптические связи, ответственные за память. Физическая оболочка утрачивает признаки личности, становится кем-то вроде биоробота, способного только поддерживать основные жизненно необходимые функции. Короче, учёным удалось создать некий прибор. У него даже названия особенного нет, просто прибор. Мне посчастливилось видеть только образцы первого поколения. Рассчитан прибор на две ячейки. В ячейке в специальной среде (наноструктурной квазибиомассе) находится альфа-клетка, с которой и считывается изначальный код личности, а потом усложняется, когда его подключают к базе данных. При этом такую базу не нужно создавать каким-то определённым образом. Она существует в облачном интернете. Все наши контакты, общения через мессенджеры, блоги и социальные сети, история просмотренных фильмов и прочитанных книг… Всё то, что прямо или подспудно формирует структуры личности. Этой информации пруд пруди. Даже стены комнат, в которых долгое время жил человек, хранят о нём достаточно данных. А обратный перенос ещё проще, потому как не нужно заново "выращивать" сознание — оно уже сформировано и даже получило дополнительный опыт. Та же самая альфа-клетка помещается обратно в таламус. Она становится гипердоминантной, заставляя перекодироваться все соседние клетки. Мозг "включается" и восстанавливает все свои старые схемы. Процесс, надо полагать, болезненный и не столь быстрый, как перенос первого вида. Прибор подключается к любому компьютеру, устанавливает программу-интерфейс и создаёт возможность общения с тем, что записано в одной из ячеек. Функционален, надёжен, хотя имеет один существенный недостаток — информацию можно стереть двумя нажатиями кнопки. Сейчас приборы имеют улучшенную защиту — обнулить ячейку можно только в специально оборудованной лаборатории.

Пока Тимофей Андреевич говорил, лицо Монгола преображалось. Он будто бы молодел, морщины разглаживались, кожа покрывалась румянцем. Именно это он и хотел услышать. Простое подтверждение того, о чём рассказывал Валет, выторговывая свой долг. Монгол поручил своим людям найти самого лучшего из тех, кто в этом городе знаком с нужной ему технологией. От профессора только и требовалось подтвердить реальность существования того, о чём говорил Валет. Была, конечно, надежда, что этот Тимофей Андреевич имеет доступ к прибору и умеет им пользоваться. Но, судя по рассказу, эта надежда не оправдалась — Монгол понимал, что профессор говорит правду. Он всего лишь теоретик, старый, давно ставший не нужным в среде своих ушлых коллег, успевших присосаться к тёплым местечкам. В этом смысле он чем-то был похож на Монгола. Но главное — прибор существует. И если упомянутый профессором «Заслон» неприступен, то есть человек, у которого этот предмет имеется — Оксана. Вычислить её не составило особенного труда — одна из камер в тёмном переулке, где погибли его парни, зафиксировала произошедшее. Оставалось только эту девку найти и заставить поделиться вожделенной вещицей. Шакал десять минут назад принёс очередное безрадостное известие — Валета разрезало на две части лифтом. Так что тот теперь не помощник. Но он своё дело уже сделал, а профессор подтвердил реальность технологии переноса. Осталась сущая ерунда — и Монгол снова станет в этом городе безоговорочным королём.

— Мне продолжать? — удивляясь преображению Монгола, спросил профессор.

— Достаточно. Я узнал всё, что мне нужно. Мои люди отвезут вас до дома. И отблагодарят за доставленные вам неудобства. Скажите, профессор, а вам хотелось бы подержать в руках то, над чем вы столько лет когда-то трудились?

Тимофей Андреевич непроизвольно облизнул губы. Он понимал, что долгие заигрывания с этим Монголом ни к чему хорошему не приведут. Но отказываться от такого подарка он тоже не мог. Слишком большая обида теснила его грудь. Ему, как ребёнку, не доросшему до забав взрослых, только издали показали однажды прибор. Словно подразнили, словно унизили и тут же прогнали прочь.

— Я бы не отказался, — сказал Тимофей Андреевич, понимая, что соглашается вопреки здравому смыслу.

— Тогда, — заключил Монгол, — мы с вами, возможно, ещё увидимся.

Эпизод седьмой

Чем дальше Антон отъезжал от «Кактуса», тем тревожнее делалось у него на сердце. Он представить себе не мог, что разлука с Кристиной причинит ему столько переживаний. Ведь всего каких-то три ночи он её знал, но минуты, проведённые с ней, казались ему длиною в целую жизнь. Это было предчувствие. Плохое предчувствие. Антон не мог его объяснить, но оно клубилось чёрной тучей на горизонте сознания. Он хотел было уже сказать Оксане, чтобы та поворачивала обратно. Но ещё он чувствовал, что перестал быть Антоном. Тем Антоном, который каждое утро спускался в архив, застревая в дурацком лифте. Тем Антоном, который пыжился склеить рассыпанную на бесформенные осколки жизнь. Тот Антон был, конечно же, неплохим парнем, человеком без задней мысли, искренне верившим, что всё ещё можно вернуть и изменить к лучшему. Лысеющий мужчина тридцати одного года, с больными ногами и запахом изо рта. Разве Крис пригласила бы такого в свою постель? Разве был бы у такого шанс хотя бы на минуту привлечь её внимание? Могла бы она сказать «зайчик» тому Антону? Нет, нет и нет! Но ведь внутри он всё тот же. Или уже не тот? Этот «обновлённый» Антон не хотел давать заднюю из-за каких-то дурных предчувствий. Так что же, в конце концов, первично — материя или сознание? Интересно было бы посмотреть, как сложилась бы судьба Феди, останься тот навсегда в его оболочке. Смог бы он изменить жизнь, предначертанную Антону? Но ведь потому и не задержался он в новом теле дольше суток — его внутреннее слишком разительно отличалось от внешнего. Потому и произошла эта нелепая трагедия. В его случае материя тоже оказалась первичной. Антону было и жаль своё старое тело, и в то же время оно внушало ему брезгливость. Следовало быть осторожнее, следовало следить за балансом между его душой и нынешней плотью. Чрезмерные ожидания со стороны Крис или Оксаны могли бы сыграть злую шутку. Но они-то знали, кто он на самом деле. По крайней мере, наверняка знала Оксана, а Крис его прежнего не видела даже на фото. «Я смотрю, ты уже обвыкся со своим Федей», — сказала полчаса назад Оксана. То есть от неё не ускользнули те перемены, которые случились в душе Антона. Ну да, он стал задиристей и бескомпромиссней. Почувствовал свою полноценность. Вон даже настоял на этой поездке. Убедил Оксану. А когда это раньше он обладал силою убеждения? Новое тело и новые обстоятельства совершили тихую революцию в его характере. Но готов ли он к этому по-настоящему? Не фикция ли это? Не иллюзия ли? Не временное ли помешательство? Ну уж нет. Теперь у него есть Крис. И ради неё он сделает всё, чтобы эти хлипкие пока перемены стали отныне его постоянной сутью. И он промолчал, так и не решившись отменить эту поездку.

Возле крематория не наблюдалось никакой суеты. Антон почему-то думал, что такое мероприятие обязательно будет сопряжено с кучей людей, толпящихся возле входа — кто с цветами, кто с сигаретой. Но на парковке они с Оксаной не заметили ни одной машины, кроме катафалка, а у входа не стояло ни одного человека.

Внутри тоже не наблюдалось столпотворения. Из провожающих Антона в последний путь оказались только жена Галя, её мама и девочка лет десяти — Га́лина племянница. Такого он, конечно, не ожидал.

Своих собственных родителей он никогда не знал. Воспитывала его бабушка, ушедшая в мир иной за месяц до его свадьбы. Так что в полном смысле этого слова он был сиротой.

Услышав шаги за спиной, Галя обернулась. Чуть заметно кивнула головой. Её глаза были красны от слёз, по лицу блуждала растерянная улыбка.

Антон кивнул в ответ и встал рядом с супругой, чувствуя, как замирает его сердце. Оксана ободряюще пожала его локоть, но сама осталась в стороне, возле окна. Ей вся эта затея явно была не по душе, потому как лишний раз подчёркивала случившийся в операции провал.

Закрытый гроб стоял напротив двери загрузочного окна. На его чёрной лакированной крышке лежала охапка роз. Пожилой мужчина в чёрном костюме положил палец на красную кнопку пульта, готовый привести в исполнение последний акт ритуала. В тесном помещении витала напряжённая атмосфера. Первой эту атмосферу разрядила Галя, зарыдав так неожиданно и громко, что человек в костюме вздрогнул и машинально нажал на кнопку. Заслонка поднялась вверх, и гроб с шумом и скрипом покатился в объятый синим пламенем зев кремационной камеры. Мать обняла Галю, и та уткнулась в её грудь лицом, беззвучно вздрагивая и цепляясь пальцами за её платье. Племянница опустила лицо и тоже готова была заплакать, только не от скорбных мыслей, а от испуга.

Кожу Антона обдало жаром. Он решился положить руку на плечо Гали. Та оторвала мокрое лицо от груди женщины и удивлённо на него посмотрела.

— А вы, — всхлипнула она, — знали моего мужа?

— Знал, — стараясь не смотреть в глаза Гали, сказал Антон.

— Работали вместе?