Алексей Заборовский – "Свет в конце анкеты" (страница 3)

Они стояли на крыше, пили кофе и смотрели на окна. Где-то внизу, в одном из этих светящихся прямоугольников, наверное, сейчас была его жена. И дочь. Стас почувствовал, как что-то сжалось в груди, и поспешно сделал еще глоток, чтобы заглушить это чувство.

– Смотри, – сказал Марк, кивая на окна. – Сколько жизней. Сколько любви. И сколько ненависти. Интересно, правда?

– Не сказал бы, – буркнул Стас. – Люди как люди.

– А ты не хочешь посмотреть на свои окна? – спросил Марк, и в его голосе появилась та самая ироничная нотка, которая Стаса одновременно бесила и забавляла. – Вон там, через два дома, шестнадцатый этаж. Свет горит. Твоя жена, наверное, не спит.

Стас не посмотрел. Он знал, что если посмотрит, то не сможет оторваться, а потом начнет задавать вопросы, на которые, наверное, не захочет знать ответы.

– Не надо, – сказал он.

– Почему?

– Потому что я сейчас здесь. А она там. И я не хочу на это смотреть.

Марк пожал плечами.

– Как хочешь. Расскажи лучше о ней. О них.

Стас помолчал. Ветер шевелил его всё еще влажные волосы. Он поставил чашку на парапет и засунул руки в карманы.

– Жену зовут Света, – начал он. – Мы познакомились на стройке, представляешь? Она пришла в бухгалтерию практиканткой. Я тогда тянул проводку в новом корпусе, зашел в бухгалтерию, а она сидит, такая вся… правильная. В очках. С косичкой. И считает что-то на калькуляторе.

– И ты сразу понял, что это она?

– Да иди ты, – хмыкнул Стас. – Я сразу понял, что она меня пошлет, если я ляпну что-то не то. А я всегда ляпал не то. Поэтому просто сказал: «Девушка, у вас розетка не работает». А она посмотрела на меня поверх очков и говорит: «Вы электрик? Почините». И всё. Началось.

– Романтика, – беззлобно прокомментировал Марк.

– А что ты хотел? Мы не в кино. У электриков своя романтика.

Стас замолчал, вспоминая. Как он потом специально искал неработающие розетки в ее кабинете, хотя они все работали. Как она смеялась, когда он в очередной раз появлялся с отверткой и говорил «проверка плановая». Как они вместе пили чай в бытовке, и она рассказывала о своем институте, а он делал вид, что ему это безумно интересно, хотя на самом деле ему было интересно всё, что она говорит, даже про дебет с кредитом.

– А дочка? – спросил Марк.

– Дочка, – Стас улыбнулся, и эта улыбка вышла у него какой-то… не такой, как обычно. Мягче. – Лиза. Ей семнадцать. Она у нас в музыкалку ходила, потом бросила, теперь говорит, что будет дизайнером. Я говорю: дизайнер – это кто? Она говорит: тот, кто делает красиво. Я говорю: а кто за это платит? Она говорит: папа, ты безнадежен.

Марк рассмеялся. Смех у него был нормальный, человеческий, без всякого демонического подтекста.

– Она права. Ты безнадежен.

– Сам знаю, – вздохнул Стас. – Я в этом деле вообще… С женщинами я всегда как электрик. Мне нужно, чтобы всё было правильно: фаза, ноль, заземление. А они не хотят правильно. Они хотят красиво.

– И как ты с этим справлялся?

– Никак. Просто любил их. И боялся.

Стас замолчал. Ветер снова ударил в лицо, и он почувствовал, как глаза начинают щипать. Или это не ветер.

– Боялся? – переспросил Марк.

– А ты не боялся бы? – Стас резко повернулся к нему. – У меня работа такая: то на высоте, то под напряжением. Каждый день могло быть последним. А дома они. Света ждет. Лиза спрашивает, приду ли я на концерт. А я на стройке, на тридцатом этаже, и думаю: если сейчас этот чертов кран упадет, что с ними будет? Кто их обеспечит? Кто Лизе объяснит, что папа просто хотел, чтобы у них всё было?

Голос его сорвался. Он сделал глубокий вдох, чтобы взять себя в руки.

– Любовь мешала мне работать, – сказал он тихо. – Ты не представляешь, как она мешала. Когда я лез на опору, я думал не о проводах. Я думал: если сорвусь, они останутся одни. И руки начинали дрожать. А электрику нельзя дрожать. Электрик должен быть спокоен, как… ну, как я сейчас.

– Как мертвый? – уточнил Марк.

– Типа того.

На крыше повисла тишина. Только внизу шумел проспект, да где-то далеко завывала сирена.

Марк отпил кофе и заговорил, глядя на огни города:

– Знаешь, Стас, любовь – это единственное, что я не смог подделать.

Стас посмотрел на него с недоумением.

– В смысле?

– Ты можешь подделать всё. Чудеса, знамения, пророчества, голоса в голове – это моя работа. Могу сделать человека богатым, могу бедным, могу влюбить его в кого угодно, могу заставить ненавидеть. Но настоящую любовь… – он покачал головой, – настоящую любовь я подделать не могу. Не потому, что не умею. Потому что в ней нет формулы.

Он поставил чашку и повернулся к Стасу. Капюшон снова был накинут, но лицо в тени угадывалось – серьезное, без обычной иронии.

– Я много лет наблюдаю за вами, – продолжал он. – И знаешь, что меня больше всего бесит? Не грехи, не пороки, не глупость. Глупость мне даже нравится, она делает вас живыми. А бесит меня то, что вы делаете с любовью. Вы превращаете её в… в зависимость. В сделку. В долг. Ты говоришь, что она мешала тебе работать. Но она же и заставляла тебя работать, верно? Если бы у тебя не было жены и дочери, ты бы лез на эти столбы? Сдавал объекты? Вкалывал как проклятый?

Стас хотел возразить, но слова застряли в горле.

– Вот именно, – кивнул Марк, читая его молчание. – Любовь – это глупость, которая делает человека уязвимым. Ты прав, она мешает. Она добавляет страх, сомнения, лишние мысли. Но именно из-за этой глупости я проигрываю 90% дел.

– Ты проигрываешь? – удивился Стас. – Дьявол?

– А ты думал, я всё выигрываю? – усмехнулся Марк. – Нет, Стас. Мой бизнес – это отчаяние, жадность, зависть, злоба. Всё это я умею продавать, упаковывать, втюхивать как свежий товар. Но когда человек любит… по-настоящему, а не из выгоды, не из привычки, не из страха одиночества – когда он любит так, что готов сдать свою крепость без боя… я бессилен. Потому что в этой сдаче нет слабости. В ней есть сила, которую я не могу перебить. Никакими искушениями.

Стас смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. Лицо Марка было спокойным, но в глазах – если их можно было разглядеть под капюшоном – что-то мелькнуло. Что-то, похожее на… грусть?

– Сдать крепость без боя, – повторил Стас. – Ты про что?

– Про любовь, – просто сказал Марк. – Это же и есть любовь, разве нет? Ты перестаешь защищаться. Перестаешь строить стены. Перестаешь думать о том, как бы не продешевить, не ошибиться, не потерять лицо. Ты просто открываешь ворота и говоришь: «Заходи. Я здесь. Со всем, что у меня есть. И если ты разрушишь меня – пожалуйста. Я согласен».

– Это звучит страшно, – сказал Стас.

– Это и есть страшно, – кивнул Марк. – Поэтому вы так редко это делаете. Поэтому я до сих пор не остался без работы.

Он замолчал, глядя на огни города. Стас тоже смотрел вниз, на бесконечные огоньки окон. Где-то там, в одном из них, Света сейчас, наверное, сидит на кухне, пьет чай и смотрит в телефон, надеясь, что он напишет. Хотя он не напишет. Потому что он здесь. И он мертв.

– Ты говоришь про сдачу крепости, – сказал Стас, чувствуя, как горло снова сжимается. – А я… я так и не сдался до конца. Я всегда держал дистанцию. Работа, стройка, командировки. Я думал, что так их защищаю. Думал, если я буду рядом всегда, они привыкнут и перестанут ценить. Глупость, да?

– Глупость, – согласился Марк. – Но человеческая. Вы все так делаете. Боитесь, что если отдадитесь полностью, вас раздавят. А в итоге раздавливаете себя сами.

– А ты? – неожиданно спросил Стас. – Ты когда-нибудь сдавал свою крепость?

Марк замер. Рука с чашкой остановилась на полпути ко рту. Повисла долгая пауза. Стас уже пожалел, что спросил, но слово не воробей.

– Был один раз, – сказал Марк наконец. Голос его изменился – стал тише, глубже, словно он говорил не снаружи, а изнутри себя. – Давно. Очень давно. Когда мир был моложе, а я был… наивнее.

– И что случилось?

Марк поставил чашку. Посмотрел на огни города, но, казалось, видел что-то другое.

– Она была человеком, – сказал он. – Обычная женщина. Не святая, не грешница. Просто… она смотрела на меня не так, как другие. Другие видели страх, ужас, трепет, желание заключить сделку. А она видела… усталость. Просто усталость. И однажды она сказала: «Ты слишком много работаешь. Пойдем, я напеку пирогов».

Стас не сдержал усмешки.

– И ты пошел?

– Пошел, – серьезно сказал Марк. – И даже съел три пирога. С капустой.

– И что потом?

– Потом? – Марк усмехнулся, но в усмешке этой была горечь. – Потом она умерла. Старость, болезни, всё как у людей. Я был у её постели. Она держала меня за руку и сказала: «Не грусти. Ты же знаешь, я не люблю, когда ты грустишь».

Он замолчал. Ветер стих, словно и он прислушивался.

– И с тех пор? – тихо спросил Стас.

– И с тех пор я не сдавал крепостей, – ответил Марк. – Научился. Один раз хватило.