Алексей Заборовский – Кубан и Матис (страница 10)

Морвен спас мальчика не только ради сына. Он спас его и ради этого тихого вечера, ради этого смеха, нарушающего тишину. Он спас кусочек того самого света, о котором сам давно забыл. И ради этого стоило идти до конца.

***

Едва массивная дверь бесшумно закрылась за исполинской фигурой Морвена, в доме будто лопнула невидимая струна, сдерживавшая звук. Давление, витавшее в воздухе с прошлого вечера, рассеялось, словно дым.

– У-у-у-ух! – выдохнул Кубан, и его светящееся сияние вспыхнуло так ярко, что на мгновение озарило всю комнату. Его обычно бесстрастное личико расплылось в широкой, счастливой улыбке.

Матис, заряженный его энергией, не удержался и громко рассмеялся. Этот смех, такой непривычный и гулкий в безмолвном доме, отозвался эхом в извилистых коридорах.

– Он уехал! – прошептал Кубан с заговорщицким видом, хватая Матиса за руку. – Дом наш! Целых два дня!

Они помчались в школу, нарушая все правила. Вместо бесшумного скольжения их ноги отбивали быстрый, неслышный ритм по серому мху. Они не боялись теперь ошибиться, сказать что-то не то или слишком громко засмеяться по дороге. Над ними не висел тяжелый, оценивающий взгляд Морвена.

В Некрудиуме все было по-прежнему: давящая тишина, скользящие тени учеников, монотонный голос учителя на Теории Завершения Цикла. Но сегодня даже это не могло омрачить их настроения. Они переглядывались за спиной у Лемур, и в их взглядах читалось общее, ликующее знание: вечером их не встретит суровый допрос. Вечером дом будет принадлежать только им.

Мысль об этом согревала Матиса сильнее, чем любая эссенция забытых воспоминаний. Впервые с момента получения печати он чувствовал не просто временное убежище, а нечто, отдаленно напоминающее свободу. Пусть и на два дня. Пусть и в мире вечных сумерек. Но это был их мир. Их крошечное королевство, полное тайн, которые им только предстояло узнать.

После уроков, вместо того чтобы прямым путем бежать домой, Кубан схватил Матиса за рукав и с заговорщицким блеском в сияющих глазах потянул его в сторону от тропы.

– Я хочу кое-что тебе показать, – прошептал он, и в его голосе слышалось давно не испытанное Матисом волнение. – Тайное место.

Они пролезли через частокол из хрустальных, безлистных деревьев и вышли к обрыву. Открывшаяся картина заставила Матиса замереть. Это был магический карьер – гигантская чаша, выбитая в земле, на дне которой плескалось не вода, а сама тьма. Жидкая, густая, она переливалась всеми оттенками черного, и фиолетового, словно масляная пленка, и в ней плавали мерцающие звезды, как в ночном небе, но только под ногами.

– Я сюда тайком прихожу, – признался Кубан, его сияние отражалось в темной глади, создавая призрачные блики. – Люблю кидать в нее камни. Смотри!

Он подобрал с земли осколок бледного минерала и швырнул его вниз. Камень не упал со всплеском, а медленно, словно в невесомости, погрузился в густую черноту. В месте его падения расходились не круги, а волны света, которые гасли, не достигнув берега.

Матис не мог сдержать улыбки. Он подобрал свой камень и бросил его. Они стояли на краю, как два бога, созерцающие рождение маленьких вселенных, и смеялись, глядя, как тонут их дары в бездонной, прекрасной пустоте.

Потом Матис, вдохновленный, подобрал несколько плоских камешков.

– А хочешь, научу тебя одной игре? – сказал он. – Она называется «Камешки».

Матис показал, как подбросить один камень и успеть подобрать другие, пока тот в воздухе. У Кубана, с его бесшумными движениями, сначала ничего не получалось – камешки разлетались в стороны. Но он был упрям. Вскоре его бледные пальцы двигались с непривычной ловкостью, и он с торжествующим сиянием в глазах выполнил простейший трюк. Они играли до тех пор, пока бледное свечение неба не начало тускнеть, предвещая скорую ночь.

Домой они вернулись уставшие, но счастливые. Сегодня не нужно было красться. Они громко разговаривали, их голоса наполняли пустоту живым гомоном. Братья растянулись на полу в комнате Кубана, и началась самая настоящая, долгая болтовня до полуночи.

– А правда, что на Земле есть существа, которые плавают в воздухе? —спрашивал Кубан. – Птицы? И они поют?

– Да, – улыбался Матис. – И еще есть животные, которые мурлыкают, когда их гладишь. А что… а что происходит с душами, которые не хотят уходить? – уже серьезнее спросил Матис.

– Их уговаривают, – задумчиво ответил Кубан. – Иногда долго. Папа говорит, самая тяжелая работа – с теми, кто сильно любил жизнь. А солнце оно каждый день одно и то же? Не надоедает?

Так они и лежали, два мальчика из противоположных миров, заброшенные в одну комнату. Один – с тоской рассказывающий о красках и звуках, другой – с изумлением открывающий для себя понятия «любовь к жизни» и «скука». И в эту ночь стены дома Смерти слышали не шепот заговорщиков, а счастливый, безудержный смех и бесконечные «а вот у нас?..» и «а расскажи еще про…». Они не заметили, как уснули прямо на полу, продолжая свой немыслимый диалог во сне.

***

С отъездом Морвена, давление его воли ослабло, и мальчишки, принялись «исследовать» свой ограниченный мир с удвоенной энергией.

Они обошли каждый уголок сада, который при Морвене был просто фоном. Теперь же он стал их владением. Они обнаружили, что серый мох на камнях бывает разным: один был сухим и рассыпчатым, а другой, в тени, – упругим и прохладным, и если на него наступить, он издавал едва слышный хруст. А потом вышли за территорию, Кубан показал Матису «Древо Шепчущей Листвы» – его серебристые листья не шелестели на ветру, а при близком рассмотрении можно было услышать слабый, похожий на эхо, отзвук давно произнесенных в этом месте клятв и приказов.

– Это эхо сильных слов, – объяснил Кубан, приложив ладонь к стволу. – Отец говорит, они впитываются в корни. Иногда можно услышать обрывки решений Владык, если очень повезет.

Матис попробовал, но услышал лишь далекий, неразборчивый шепот, от которого заныла переносица.

Они сидели на краю идеально черного, неподвижного водоема, в котором не отражалось ни небо, ни их лица. Это был «Пруд Забвения», куда сливали бракованную, слишком блеклую эссенцию, не имеющую ценности.

– И что с ней происходит? – спросил Матис, бросая в воду камешек. Камень не вызвал ряби, а просто бесшумно исчез, как будто его никогда и не было.

– Она растворяется, – ответил Кубан. – Возвращается в первозданную пустоту. Из ничего – вничто. Это цикл.

– Но это же чьи-то воспоминания! – не унимался Матис. – Чьи-то чувства!

– Чувства тех, чья жизнь не оставила следа, – голос Кубана был лишен эмоций, это была констатация факта. – Если эссенция слаба, значит, и жизнь была тусклой. Она не имеет ценности для поддержания баланса.

Матис смотрел на черную гладь, и ему становилось не по себе. Он думал о своей жизни, о своих ярких, жгучих воспоминаниях о доме. А что, если они тоже «не оставят следа?

Кубан научил Матиса простой игре Смертей – «Теневой лов». Нужно было с помощью жеста и воли вытянуть из собственной тени небольшой сгусток и заставить его парить в воздухе. Задача противника – поймать его своей тенью и поглотить.

Тень Кубана была послушным и точным инструментом. Он легко создавал извивающиеся ленты тьмы, которые хватали сгусток Матиса. А вот у Матиса ничего не получалось. Его тень была живой, непослушной, она дёргалась и рвалась, не желая подчиняться. В итоге он просто безуспешно махал руками, пока Кубан, не выдержав, не рассмеялся – тихим, неслышным смехом, от которого лишь вздрогнули его плечи.

– Твоя тень она как отдельное существо, – сказал он, уже серьезно. – Она не хочет слушаться. Она живая.

***

Сидя на ступенях главного входа, они смотрели на серое небо Мира Тени.

– А что там, за нашими мирами? – спросил Матис, глядя ввысь. – Вот за этим небом?

– Пустота, – ответил Кубан. – Абсолютная. Даже Владыки не правят там. Там нет законов, нет времени. Там не может существовать ничего. Даже мы.

– А если туда попасть?

– Ты перестанешь быть. Не умрешь. Именно перестанешь быть. Сотрешься, как тот камень из пруда.

Матис замолчал, пытаясь осмыслить ужас такой концепции. Для него, ребенка из мира, полного красок, звуков и жизни, сама мысль о «небытии» была страшнее любой смерти.

– А вы… вам не страшно? – наконец выдохнул он. – Жить в таком мире? Со всеми этими Владыками, Забвением.

Кубан повернулся к нему. В его паузе читалось раздумье.

– Это наш дом, – сказал он просто. – Мы не знаем другого. Страх он для тех, у кого есть что терять. А у нас есть только долг. И он придает форму всему. Без него мы были бы как та эссенция в пруду – бесформенные и бесследные.

***

В эти дни за оградой Матис не просто убивал время, а по крупицам собирал понимание этого мира. Он видел его безжалостную логику, его меланхоличную красоту и его леденящую пустоту. И с каждым таким разговором, с каждой игрой, он все яснее осознавал пропасть, отделявшую его от Кубана. Они были братьями по духу, но рожденными в абсолютно разных вселенных.

***

Морвен вернулся не утром, как планировал, а ближе к вечеру, когда мальчики уже начали поглядывать на дверь с легким беспокойством. Он вошел бесшумно, как всегда, но в его исполинской фигуре чувствовалась не привычная усталость, а скорее озадаченность, глубокое раздумье. Его плащ был покрыть тончайшей серебристой пыльцой, пахнущей пеплом и расплавленным металлом – следами мира, охваченного «великим пламенем».