Алексей Янов – Орда (страница 8)
— Мыслим мы, великий князь, — Данислав бросил взгляд на бояр, ища у них поддержки, и дождавшись их кивков, продолжил начатую речь. — Не гневись токмо на нас, Юрий Всеволодич, мы только как лучше для землицы Русской тщания имеем …
— Знаем мы ваши радения, как свою калиту набить, — почуяв неладное в голосе боярина пробурчал себе под нос Ярослав Всеволодич, но так, что его слова все услышали.
— … днём и ночью молимся о славе и величие земли Русской, о тебе, Юрий Всеволодич, заступнике нашем, — Данислав всё тянул кота за одно место, никак не решаясь сказать главное.
— Что ты там всё лебезишь, — не выдержал Ярослав Всеволодич, — говори как есть!
Боярин, выпустивши из лёгких воздух, затравлено поглядывая на князей, ответил.
— Договариваться вам как — то надо с князем Владимиром Смоленским. Чай за ним ныне не только Смоленск, но и Новгород с Полоцком и Волынью. Силища ратная у него скопилась поболее нашей! А то, как бы не вышло так, что и мы все сгинем, и землю нашу от разорения не защитим.
— Вам что, бояре, не ясно сказано было, — взъярился младший сын великого князя Мстислав, — смолянин такие условия выставил, чтобы мы и не помыслили их принять и о помощи просить. А если мы согласимся с его грамоткой, то он над нами посмеётся как над юродивыми, покрутит пальцем у виска, и откажет. Опозорить род нашего Гнезда хотите, скоморохами нас выставить?
— Но если всё же …, — не сдавался Данислав, при молчаливом одобрении своих коллег.
— Святой отче, чего воды в рот набрал? — Ярослав Всеволодич, желая заткнуть начавших раздражать его бояр, решил обратить всеобщее внимание на молчавшего до того седобородого епископа. Ведь, насколько знал Переяславльский князь, епископ Владимирский и Суздальский Митрофан не раз прилюдно клял смоленского узурпатора, уж он — то точно охолонёт раздухарившихся бояр. Владыка же, заметив, что все взгляды устремлены на него, обхватив двумя руками крест, висящий на животе, и чуть дребезжащим голосом ответил.
— Не устоим мы противу силы диаволой, ибо мало в нас веры. А потому, дети мои, надо добро церковное и христианские святыни, а тако же отцов церкви православной от поганых спасать, и пока есть возможность свозить их в те же Новгород или Смоленск, Бог даст, выдохнутся нехристи, так далече не дойдут.
Ярослав Всеволодич услышав слова епископа, загоготал, как стоялый жеребец. Хотел было за меч схватиться, пошарив рукой и не найдя его на привычном месте, в очередной раз сплюнув, обозвал епископа церковной крысой, и демонстративно от него отвернулся, обратившись к брату.
— Гони ты отседова этого аспида! Добро своё, да поповские хари в ризы златые разодетые, он спасать надумал у смоленской собаки! Не Митрофан ли, ещё недавно, Владимира Смоленского не иначе как братоубивцем Каином именовал и Антихристом? А как монголы за жопу схватили — то Каин, иудово семя, у тебя сразу в Христоспасителя обратился!
Епископ, насупившись, молчал. Слово взял великий князь Владимиро — Суздальский.
— Я, братия, согласен пред Владимиром на колени встать, и дружины все свои под его руку отдать, — слова Юрия Всеволодича прозвучали как гром среди ясного неба, — лишь бы он беду от земли нашей отвёл. Но боюсь, не будет ныне с того толка. На нас обрушилось 12 туменов, в каждом по 10 тыс. всадников, разделились они на три «руки». Две «руки» взяли Рязань, ныне, верно, Москву разоряют, несколько тысяч идёт востока, по Волге, сейчас они, верно уж под Нижним Новгородом. А третья рука в степях сторожит. Да такую силищу сам Диавол не остановит!
Потрясённые услышанным, все молчали. Никто из присутствующих не предполагал, что монголов окажется ТАК много.
— А не лжу ли голимую они говорят, уж очень большое у Батыя войско выходит, — с сомнением почесав подбородок, спросил отца Всеволод.
— Татарского тысяцкого полонили и допрашивали. У моих заплечных дел мастеров лжу говорить не получится. Полоняник даже имена всех туменных ханов назвал, они у меня записаны, да что толку их перечислять? Погибель всей земле Русской нагрянула …
— Не верю я, — не сдавался Ярослав Всеволодич, — они, нехристи и считать, поди, правильно не умеют.
— С чем ты споришь, брате, — сказал Юрий Всеволодич голосом, в коем чуть ли не предсмертная тоска послышалась. — Ведь не хуже меня вы все знаете, что почти все Восходние страны монголами захвачены. Сами мне рассказывали, что половцы, в первых рядах у монголов дерутся. А они, ещё раз повторяю, половину Мира уже захватили, и сколько народов они себе, подобно половцам, на службу поставили? Так что, всё один к одному сходится, не врёт басурманский тысяцкий.
Все присутствующие сбледнули лицом, даже бояре перестали на лавках шевелиться.
— Что замолкли, говоруны? — продолжал вещать замогильным голосом Юрий Всеволодич. — На Владимир надвигается Орда втрое большая, чем число живущих в столице, про соотношение ордынских и наших воев я лучше умолчу.
Никто не реагировал на слова Юрия Всеволодича. Даже непоседливый Переяславльский князь замер, рухнувши на лавку каменным изваянием.
— Ну, так что мы ответим князю — государю али самозванцу Владимиру? Как большинство на нашем княжеском вече решит, так и будет! — Юрий Всеволодич громко хлопнул ладонями об свои коленки. — Ну, смелее, говорите по одному! Просим помощи и отдаём свои дружины Владимиру или одни, без смолян, костьми ложимся, смертный бой приняв?! А может, куда от напасти бежать удумали. Ну, смелее, жду …
В покоях установилась гнетущая тишина. На плечи князей давила громадная ответственность.
И тут, как в сказке, скрипнула дверь, на пороге стоял живой князь Александр Ярославич, собственной персоной. Епископ Митрофан его издали даже перекрестил, приняв князя за приведение. Первым вышел из ступора Ярослав Всеволодич, кинувшись обнимать сына. Примеру Переяславльского князя последовали остальные князья, а бояре, пользуясь возникшей сумятицей, принялись шёпотом промеж себя обсуждать, куда лучше сбежать от надвигающихся монголов — в Смоленск, Новгород или может лучше сразу на Волынь с Галичем.
— Князья и бояре, — вдруг раздался голос Александра, сумевшего вывернуться из крепких мужских объятий, — у меня вести для вас от Смоленского государя. Присядьте все назад на лавки, мне так легче говорить будет.
Долго уговаривать никого не пришлось, через несколько секунд все внимали словам Александра Ярославича.
— Как видите, государь Владимир Изяславич, выпустил меня через год, как и обещал, а вместо выкупа, службу, на благо земли Русской, предложил сослужить.
— Какую? — с подозрением спросил Ярослав Всеволодич.
— Донести до всех вас, а прежде всего до тебя Юрий Всеволодич, его предложение. Мы должны сесть в оборону во Владимире и дожидаться прихода его ратей из Можайска.
— Го — су — дарь, — произнёс по слогам, скривившийся как от зубной боли Ярослав Всеволодич. — Так ты его теперь, сыне, величаешь?
— Ни я один, — с вызовом ответил Александр, — в его государстве все так его именуют. А по мне, как его не называй, лишь бы помог нам от монголов отбиться!
— А ты, сыновец, случаем ему на верность не присягал, — спросил Юрий Всеволодич, — а то он нас своими подручными князьями сделать вознамерился. Без этого помочь отказывается …
— Владимир Изяславич мне об отписанной вам грамоте рассказал. Отправивши течца, он понял, что пока вы ему на эту грамоту что — либо ответите, если вообще ответите, то уже поздно будет. Для всей Владимиро — Суздальской Руси поздно будет!
— То есть, становиться его подручными князьями, и отдавать ему в подчинение наши дружины, он от нас такого больше не требует? — уточнил великий князь.
— Да! Владимир Изяславич сказал мне, что время сейчас дорого, и всё это лишнее. Достаточно будет, если вы его просьбу выполните. А она такова: в чистое поле с монголами ратиться не выходить, а сидеть в осаде, в стольном Владимире. Вот и всё!
— А знает ли новый госУдарь, — Юрий Всеволодич нарочно выделил это слово, ну не нравилось оно ему, особенно как приложение к титулу Смоленского князя. — Что Москву зорит шесть — семь туменов, это не меньше шестидесяти тысяч монголов?
— Предполагает, — с нарочитым спокойствием и без тени удивления в голосе ответил Александр. — Он ещё осенью мне рассказывал, что монголов на Русь должно прийти больше 100 тыс., а потому заранее готовился их встречать. На востоке своего государства он все крепости обновил, разместил там пушки.
— И он мыслит, что одолеет супостата? — недоверчиво спросил князь Всеволод.
— Ну, во все свои приготовления он меня не посвящал. Он рассчитывает продержаться до весны, и, кстати, нас о том же просит. Потом уже, по его словам, монголы от бескормицы и голода сами будут стремиться в степь удрать. Так как все свои припасы подъедят, да и то, что у нас найдут им на такую ораву, край, если только до начала весны хватит. Потом, по словам государя, монголы по — любому в степь уйдут, табуны свои откармливать.
В очередной раз в покоях великого князя воцарилось молчание, все осмысливали сказанное Александром. Но в этот раз люди заметно преобразились, былое отчаяние исчезло, прежде хмурые лица осветились лучиками надежды на спасение.
— Ещё он просил передать, — Александр то и дело потирал слипающиеся от усталости глаза. — Что для сохранения жизней люда православного, всех не связанных с ратной службой надо бы вывести из Владимира. Если монголы город всё же возьмут — меньше народа погибнет, а во — вторых, продовольствия в городе на больший срок хватит, воины не будут голодать, меньше будут за семьи свои переживать, а значит, лучше сражаться с ворогом будут.