Алексей Воронков – Харбин (страница 19)

Голос у Владимира Ивановича срывается на фальцет. Он человек старый, и голос у него уже не тот. А раньше, бывало, как рявкнет – паровоз мог перекричать. Его даже побаивались коллеги из Управления постройки, где он занимался снабженческой деятельностью. Тот же главный инженер Югович, который отвечал за строительство, всегда всё делал с оглядкой на него. И не только потому, что среди близких знакомых Гридасовых были такие известные люди, как министр финансов, а позже председатель Кабинета министров граф Витте и министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский, – чаще из уважения и общепризнанной его полезности в делах. Он был всегда на виду, он по-настоящему радел за судьбу дороги, вникая во все здешние дела и проблемы.

Что до боязни, то без этого, говорил Владимир Иванович, никак нельзя. Когда боятся, тогда есть порядок, и наоборот. Так вот и с Россией получилось. Чуть ослабили вожжи – и понесло Русь в никуда. И кто теперь её остановит? Владимиру Ивановичу и таким, как он, уже поздно этим заниматься. Нет, на вид он ещё бодр и полон сил, но внутри уже, как он сам говорит о себе, сплошной фарш.

А когда-то ведь был о-го-го! Многие женщины втайне вздыхали по нему. Рослый, широкий в плечах, с густой смоляной порослью на крупном лице, он казался им некой крепостью, за стенами которой можно было надёжно укрыться. Он выбрал Машу, эту невысокую худенькую девицу с ангельским взглядом, которая оказалась прекрасной женой. Родила ему детей, вырастила их. Правда, дети все пошли в неё. Этакие хрупкие, нежные, ранимые. Ну, дочь ладно, она девица, а вот сын… Он-то мечтал о богатыре, а тут этакая белая косточка в шляпе. Хотя недавно тот его просто удивил. Владимир Иванович, выпив за обедом водки, неожиданно распетушился и попытался устроить с сыном «цыганскую» борьбу, так тот, чертёнок, в один момент уложил его руку. Хотя что ж тут удивительного? Старшему Гридасову скоро уже семьдесят. Он слегка обрюзг, ослабел, да и бывшая его смоляная борода давно превратилась в какое-то бесцветное мочало. Сын же, напротив, растёт, мужает, уже вон с девицами под ручку ходит. Владимир Иванович, выйдя однажды на балкон, видел, как тот прогуливался по тротуару с какой-то милой барышней, и та держалась за него так, будто бы боялась, что он сбежит. Правильно, такие парни на дороге не валяются. Да, ростом он не вышел, но порода-то в нём всё равно видна. И силёнкой его Бог не обделил, и статью, да и мозги, вроде, на месте. Наполеон вон тоже был не богатырём, а ведь сумел всю Европу себе подчинить. Его бы нам в цари, может, тогда не случилось бы несчастья. Хотя о чём это он? Наши цари были не хуже. Вот только Николаю Александровичу не повезло. Но в том мы сами виноваты. Правильно сказал этот Несмелов: «И над всеми легло проклятье, всем нам давит тревога грудь…»

Глава четвёртая

Благовещенск

1

Добраться до Благовещенска из Александровска оказалось делом хлопотным. Тут всего какая-то сотня вёрст, однако её Болохов одолел только к концу дня. На утренний поезд он опоздал, а вечернего ждать не захотел и напросился в попутчики к цыганам, которые, свернув свои шатры возле Транссиба, решили поискать счастья в губернском городе. Те усадили его на телегу, в которой он потом и трясся полдня по разбитой наезженной дороге, пробежавшей среди заваленных снегом луговин, пока возле какой-то станции их не нагнал поезд, куда он и поторопился пересесть. Но расстался с цыганами он ненадолго. Уже скоро паровик остановился на разъезде перед самым зейским мостом и так стоял несколько часов, дожидаясь, пока их обгонит военный эшелон. Тут-то и появились снова эти цыганские кибитки и телеги, которые, с угрюмой торжественностью прогромыхав мимо состава, устремились в сторону Зеи. Смеркалось. Выйдя на лёд, они покатили среди торосов, нащупывая верный путь. Преодолев наконец снежное полотно широкой реки, они тем же стройным цугом медленно вползли на высокий правый берег и были таковы.

А потом, пропустив товарняк, двинулся и пассажирский. Медленно с грохотом миновали железнодорожный мост и покатили среди горбатых высоких сопок, поросших монгольским дубняком. Позже снова были покрытые снегом луговины, а там пошли и пригороды, которые в сумерках обнаруживали себя тусклыми огоньками в окнах и белыми дымами, устремлёнными в зыбкую глубину потухающего неба.

Это был небольшой тихий городок, широко раскинувшийся у устья Зеи. Прямые, словно стрелы, не знающие асфальта и камня улицы с рядами тополей, деревянные тротуары, бревенчатые дома в один и два этажа, среди которых богато выделялись бывшие купеческие каменные хоромы, к сему несколько широких площадей и рынков – вот и весь провинциальный Благовещенск конца двадцатых. Ничего особенного, если не брать во внимание местную колоритную архитектуру, этакую смесь старой Руси и Востока, где ажурные резные наличники соседствуют с азиатским кроем окон и крыш, да ещё эта близость границы… Выходи на уваленную снегом набережную и смотри с высокого берега на фанзы, густо разбросанные на другом берегу Амура. Не диво ли? Из какого ещё города можно увидеть чужую землю?..

Много пережил Благовещенск в годы интервенции и Гражданской войны. Был он в руках и красных, и белых. По его улицам маршировали и китайские, и японские солдаты, устанавливая здесь свои порядки…

Нет, не приходилось Болохову бывать доселе в этих местах. До Хабаровска – да, они в своё время доходили конными рейдами. А тут вон оно, значит, как… По-хорошему, летом минут за двадцать можно было вразмашку переплыть реку и оказаться на чужом берегу. А на лодке и того быстрее. Раньше, говорили, проблем с этим не было. Захотел попасть в Китай и привезти оттуда дешёвый товар – садись на весла и плыви себе спокойно на другую сторону. А теперь здесь всё строго. И с советской стороны сторожа, и с китайской. Правда, говорят, контрабандисты всё-таки приноровились незаметно переходить границу. Их тут спиртоносами называют, потому как они в основном дешёвый спирт из Китая тащат. Обыкновенно в огромных стеклянных посудинах и бочках, после чего продают местным выпивохам, не желающим покупать свою более дорогую водку в магазине, а то и обменивают на добро. Но тут частная торговля с отменой НЭПа почила в бозе, и на складах остался только казённый товар, которым заведуют государственные люди, ну а с ними бывает трудно договориться насчёт обмена. Так что тяжело теперь приходится спиртоносам. Один риск и ничего больше. Коли пограничники не поймают – милиция с товаром загребёт. А потом отвечай по полной… Законы-то вон какие строгие пошли. Дошло до того, что расстреливать стали их брата – вроде как за подрыв социалистической экономики.

…Есть тут, видимо, свои «коридоры» на границе и у сотрудников Амурского управления ОГПУ, в противном случае Болохову нужно будет что-то думать… Но первоначально он должен будет войти в доверие к местным художникам. Ещё там, на Лубянке, когда они с начальником Иностранного отдела ОГПУ Артузовым готовили операцию, было решено действовать именно через этих людей. У них высокий авторитет в зарубежных богемных кругах, поэтому любая весточка, которую Болохов доставит от них в Харбин, станет для него лучшей рекомендацией. Надо надеяться, что это поможет ему установить доверительные отношения с беглыми художниками, чья судьба давно уже решена в высоких московских кабинетах. А главное, это даст возможность сблизиться с членами харбинского отделения «Русского общевоинского союза», которые слывут людьми крайне недоверчивыми и осмотрительными, о чём свидетельствует созданная ими служба безопасности, в чью задачу входит выявлять и уничтожать всех врагов организации.

О, если бы не эти, чёрт бы их побрал, беглые художники! Тогда бы Болохову не пришлось сейчас решать все эти проблемы, потому как в Маньчжурию он мог бы попасть вполне легальным путём. Во-первых, через Шанхай или Дальний, добравшись туда морем, а можно и по КВЖД через станцию Забайкальскую или приморское Гродеково. Харбин слыл одним из развитых административных центров Китайско-Восточной железной дороги с крупной российской, в том числе советской, колонией, и для граждан СССР выезд туда был достаточно свободным, особенно для тех, у кого на родине оставались родные и близкие. Однако всякий, кто прибыл в Харбин легально, вызывал у эмигрантов определённое подозрение. Другое дело, если ты перебежчик. Тут уже к тебе больше доверия. Хотя и тогда найдутся спецслужбы, которые проверят всю твою подноготную. Оставалось только надеяться, что никто из харбинцев не признает в нём бывшего сотрудника Госполитохраны. Но, скорее всего, об этом ему беспокоиться не следовало, ведь все свидетели его прошлой жизни были в своё время расстреляны или давно уже сгнили в тюрьме. Что же касается нынешней роли Болохова в революции, то здесь ему беспокоиться нечего: он был настолько засекречен, что даже родная матушка не знала, чем он занимается.

…Выйдя из вагона, Болохов осмотрелся. В сгустившихся сумерках на него подслеповато глядели похожие на бойницы причудливые окна такого же причудливого по форме приземистого здания вокзала с затейливыми башенками наверху. Думал, вот сейчас появятся его коллеги из местного управления ОГПУ и под покровом ночи доставят его к месту ночлега, но не тут-то было. Позже перед ним извинятся, заявив, что они ждали его только на следующий день. Но от этого Болохову легче не станет. А тогда, не дождавшись встречающих, он решил самостоятельно добираться до места. Благо ему известно было название улицы, где находилось управление. Потоптавшись немного на перроне, он отправился на привокзальную площадь. Там Александр сел в первый попавшийся автобус, чем-то смахивающий на большой башмак, и тот повёз его по Садовой улице к центру города. На углу Кооперативной он сошёл и, сориентировавшись, отправился на Благовещенскую. Оглядевшись и увидев стоящее в центре квартала солидное кирпичное здание с лепниной по фасаду, решил, что это и есть бывший торговый дом купца Кувшинова, где теперь располагалось управление ОГПУ. В дверь он не сунулся – зашёл с тыльной стороны здания и постучал в ворота. На стук вышел человек в форме, которого он попросил срочно связаться с начальством и сообщить о прибытии «товарища Назарова» из Москвы. Это был его оперативный псевдоним, который в связи с особой секретностью операции знали в управлении только двое – начальник и его заместитель.