Алексей Воронков – Харбин (страница 18)
Впрочем, та давно уже догадывалась о её новом увлечении. О том, что дочь её, поддавшись всеобщей моде на поэзию, что-то там крапает по ночам, однако сочла это делом несерьёзным, более того, проходящим. Мало ли кто в молодости не рифмовал слова? Она считала, что настоящим поэтом может стать только тот, кто пережил в душе какую-то боль, кто пишет стихи не разумом, а сердцем. А Лиза её росла, не зная никаких забот, не говоря уже о потрясениях, – будто бы тот любимый всеми цветок на окне. Тогда что она может сказать, что выразить, чем удивить? В таком возрасте обычно получается что-то искусственное, непрочувствованное до конца, надуманное. Другое дело пение. Хотя и в пении нужно вкладывать свою душу. Но там всё-таки можно обмануть слушателей, сделав упор на технику. А вот в стихах одной техники недостаточно. Помимо этого, здесь требуется и рвущее душу содержание. Но дочь пока что этого не понимает. Она, наверное, считает, что при желании тоже может стать такой, как Ахматова, как Цветаева, в конце концов, как эти славные харбинские поэтессы Ларисса Андерсен, Тамара Андреева и Мария Визи. С одной такой поэтессой Варей Иевлевой она даже дружит, несмотря на разницу в возрасте. Та всё-таки уже повидала что-то в жизни, прочувствовала её каждой своей клеточкой. Как там у неё?
И дальше:
Однако смело! – всякий раз, когда ей на ум приходят эти строки, удивляется Мария Павловна. Так и хочется спросить: а что же ты хочешь, дорогая? Ведь это тебе не родная Москва, не Санкт-Петербург, не Самара, не Нижний… Скажи спасибо, что тебя здесь приютили и не дали умереть с голоду. Так что нечего плевать в колодец, из которого сама же пьёшь воду. А впрочем, если перефразировать классика, душой поэта не понять, аршином общим не измерить…
Ну вот, и её потянуло на рифму. Хотя по идее давно уж пора забыться в прозе. Через год ей исполнится пятьдесят, а это уже начало конца. Как всё-таки быстро пролетело время. А давно ли они с её Владимиром Ивановичем?.. Впрочем, что вспоминать! Что было, то прошло. Нет у них уже ни молодости, ни родины, ни денег – ничего. Вот так же незаметно пролетит жизнь и у их детей. Впрочем, к этому надо философски относиться. Главное, не думать, что с тобой будет завтра, а жить сегодняшним днём. Те, кто жили думами о завтрашнем дне, давно уже почили в бозе или сошли с ума. Короче, надо взять свою волю в кулак и смириться с судьбой.
Ну а дочь пусть лучше споёт на празднике, а мы её послушаем, думает Гридасова. Уже решено: они всей семьёй пойдут отмечать Новый год к молодым монархистам. Владимир Иванович по этому случаю даже речь готовит. Покойного императора будет славить, говорить о потерянном отечестве… А надо ли в такой праздник грусть наводить? И без того тревожно. Можно сказать, земля из-под ног уходит. Глядишь, завтра и здесь большевики объявят свою власть. А не они, так японцы придут. И тоже ничего хорошего. Что там у них на уме?..
Что касается Петра, то они с товарищами уже придумали, с каким номером выступят на праздничном концерте. Об этом не надо было даже рассказывать домашним, потому что с некоторых пор, запершись у себя в комнате, Петруша во весь голос распевал:
– Слышишь, мам? Петенька-то наш репетирует, – в очередной раз заслышав пение брата, не без иронии говорит Лиза матери. – Получается, будут одни песни…
Мария Павловна пожала худенькими плечами. Несмотря на свой возраст, она выглядит достаточно молодо, поэтому порой их с Лизой принимают чуть ли не за сестёр. Это ей импонирует, и она тщательно продолжает следить за собой. Одевается по последней моде, пользуется французской косметикой, только вот никак не решается остричь свои роскошные длинные волосы, которые она завязывает на затылке в узел. Дочь говорит ей, что это не модно, что это прошлый век, а ей всё кажется, что женщин украшают именно волосы. А тут это «каре»… Но почему, почему мы должны постоянно равняться на этих кокоток с Монмартра, если у них там в этой вечно революционирущей Франции давно уже утерян дух светских салонов и им незнакомо тонкое чувство истиной изящности и красоты?
– А ты, Lise, что бы хотела? – приподняв одну бровь, спрашивает мать.
Отужинав, женщины сели за пяльцы в гостиной и стали вышивать входящей в моду гладью. Здесь было уютно и тепло. Потрескивали в камине дрова, бросая отблески на старинную резную китайскую мебель красного дерева: комод, столики, тумбочки, кресла. В такие минуты Гридасовы любили всей семьёй собраться у камина и о чём-то поговорить или помузицировать. Но в этот раз мужская половина предпочла заняться своими делами. Пётр заперся в своей комнате на втором этаже, а Владимир Иванович пошёл в соседний с гостиной кабинет сочинять свой новогодний доклад.
– Я бы что хотела? – Лиза мечтательно закатила глаза. – Я бы хотела, чтобы больше было стихов! Не знаю, как отнесутся к этому мои товарищи, но я всё-таки намерена пригласить на праздник наших харбинских поэтов.
Мать снова поднимает одну бровь.
– И кого, например?
– Кого?.. Лариссу Андерсен…
– Ишь ты! – усмехнулась Мария Павловна. – Саму Лариссу…
– Да! А ещё… Ещё Арсения Несмелова…
– Ну-ну… – не отрывая глаз от шитья, произнесла мать.
– А ещё Сергея Алымова, Кирилла Батурина, Бориса Бета, Таисию Баженову…
– Про Ачаира забыла… – ухмыльнулась Мария Павловна.
– Да, конечно, обязательно и Алексея Ачаира! Я уж не говорю о своей дорогой Варваре Иевлевой…
Мать вздохнула.
– Я думаю, у тебя ничего не получится, – проговорила она.
– Это ещё почему? – удивляется Лиза.
– А потому, что никто из них не принимает вашу идею…
– Нашу идею, если ты имеешь в виду монархизм! – непривычно жёстко произнесла Лиза, чем удивила свою матушку.
«Ишь какая! – подумала она. – Коготки уже выпускает. А я-то думала, она ещё совсем несмышлёныш».
– Ну да, конечно, нашу идею… Так вот эти поэты далеки от того, чтобы любить монархию. Они все как один либералы и демократы, – говорит Мария Павловна. – Разве не они, подобно тем термитам, помогали большевикам подтачивать фундамент империи? Потом, правда, опомнились, дескать, что мы натворили?.. И всё равно они сделаны из другого теста. Ты можешь привести хоть одну строчку, в которой бы они тепло отзывались о покойном Николае Александровиче?.. Даже на убийство высочайшей семьи не отреагировали, как будто то был рядовой случай в истории… Ну никто, никто ничего доброго не сказал… Даже твоя любимая подруга Иевлева.
Лиза вдруг решительно замотала головой.
– Нет, мама, ты не права! – произнесла она. – Вот послушай:
Она на мгновение умолкает – видно, запамятовала следующую строчку.
– Знаешь, мама, я не помню, как там дальше, а вот конец попробую воспроизвести.
И она снова начинает декламировать:
– Кто это так хорошо сказал? – отложив работу, с чувством спрашивает Мария Павловна.
– Арсений Несмелов…
– Какая же он умница! Какая умница! Как там у него? «Замыкаешь ли, дом Ипатьев, некий давний кровавый путь?» Замечательно!..
Услышав через открытую дверь своего кабинета, о чём говорят женщины, Владимир Иванович тоже решил высказаться.
– У нас, у русских, мои дорогие, совершенно не развито чувство благодарности, – прошумел он. – Если ты делаешь людям что-то хорошее, никогда не надейся, что они останутся тебе благодарными. Это подтверждает история. Впрочем, вы сами видите, что не только царей у нас не чтят… Вот взять хотя бы нас, тех, кто строил эту железную дорогу… Ну, построили мы её, а что в благодарность? Увольнение! Нет, вы понимаете…