Алексей Воронков – Харбин (страница 21)
За день Болохов так проголодался, что с проворностью бродячего пса метал всё подряд, запивая незатейливую жратву то водкой, то морковным чаем.
– Значит, дел хватает?.. – опрокинув очередную стопку и закусывая выпитое огурцом бочкового посола, машинально спрашивает он начальника.
– Хватает, товарищ Назаров… – вздыхает тот. – Оперативная работа одно, но ведь надо и профилактикой заниматься… А тут ещё эта затаившаяся контра жизни не даёт. Все эти вредители, саботажники и прочие. Мы-то думали, избавились от них, а они знай себе живут и даже планы враждебные вынашивают… Две тюрьмы у нас здесь и обе переполнены.
– Так на этап их – и в тайгу! – ухватив кус сала и пережёвывая его вместе с картофаном, говорит Болохов. – Зачем их в камерах мариновать?
Начальник усмехнулся.
– Лагеря здешние тоже уже все переполнены… Разве что на острова куда… Но на это нужно специальное указание. Нам вот полгода назад дали разнарядку, чтобы, значит, мы арестованных на Нижний Амур отправляли… Слыхали, там город строится?.. Говаривают, Комсомольском назовут… Так вот мы скоренько набрали по домам этих архаровцев – и всех на баржи… А потом нам: всё, перебор! Ну а куда отправлять арестованных? Только в расход…
– В смысле?.. – цепляя на вилку половину холодной котлеты, поднимает глаза на начальника Болохов.
– Ну, в прямом, конечно… Пиф-паф – ой-ой-ей!.. – он криво улыбается.
– А суд?.. Что, прямо-таки без суда? – удивляется Александр.
Тот замахал на него руками.
– Ну что вы, товарищ Назаров! Как можно? Конечно, с судом. Бывало, подержим-подержим иную сволочь голышом на морозе этак часиков несколько – он и сознаётся во всём. Тут же мы собираем Особое совещание. Обычно это я, мой заместитель и городской прокурор. А время нынче дорогое… Сколько их таких мимо нас за день-то пройдёт! Так что пять минут – и решение готово. А той же ночью наши ребята вывезут подлеца за город и там того… Чтобы перед смертью помучились гады, я приказал голыми их возить. Пусть знают, как советскую власть не любить! Бывает, мороз клящий, ветер ледяной, а они стоят в кузове и зубами щёлкают… На место привозят синих, словно мертвецов… – осклабившись, произнёс он.
Болохов покачал головой.
– Не слишком ли жестоко? – спрашивает.
Он давно уже понял, что перед ним обыкновенный малограмотный человек, которого привела в революцию не идея, а что-то иное. Может, та же социальная зависть, этакая месть всем, кто живёт лучше его. В Гражданскую, видно, прослыл лихим рубакой, потому ввиду своей беззаветной преданности делу революции и назначен был на эту ответственную должность. Теперь вот рулит как может. При этом старается вовсю, боясь за свою шкуру. Глядишь, и оценят, а оценив, самого не тронут. А то ведь – и об этом «товарищ Назаров» был ещё в Москве проинформирован – за прошлый год здесь аж три начальника управления сменилось. Прежних-то обвинили в контрреволюционной деятельности и приговорили к расстрелу. Теперь вот этот цепляется за жизнь…
Начальник незадолго перед тем отужинал, поэтому не притрагивается к еде. А тут вдруг наливает сам себе водки.
– Ну, что ли, выпьем, товарищ?.. – вместо того чтобы ответить Болохову, говорит он. Они выпили. – Нет, знаете… я не считаю это жестоким, – занюхивая водку коркой хлеба, говорит он. – Коль заслужил – получи своё… Вот только людей у меня не хватает, чтобы приводить приговоры в исполнение. Мои ребята крутятся как белки в колесе. Верите? Порой сутками не выходят из управления! Не работа, а мельница какая-то ветряная…
– Или мясорубка… – усмехнулся Болохов, почти целиком проглатывая сваренное вкрутую яйцо.
– Может, и мясорубка, – кивнул головой начальник. – Мы теперь знаете, как поступаем? Берём добровольцев на это дело. За голову платим по тридцать рублей.
– И что, идут? – интересуется Болохов, запивая еду чаем.
– А то! – усмехнулся начальник. – Я вам так скажу: отбоя от этих добровольцев нет. Все хотят поправить своё матирьяльное положение. А что? Ухлопал парочку мучельников – и иди, заказывай себе костюм… иль там пальто для своей супружницы. Вот они и стараются! Ну а мы не в накладе – деньги-то, чай, государство на это дело выдаёт…
При этих словах у Болохова тут же пропал аппетит. Да что ж это с нами происходит? Отчего мы стали такими лиходеями? – спрашивает он себя. – Или мы всегда были такими? Наверное, это так. Только до сих пор для нас существовало некое табу в виде общепринятой морали… Кроме того, действовали государственные законы, а главное, мы помнили эту суровую евангельскую заповедь «Не убий!» Теперь и про заповедь эту забыли, и про мораль, да и законы у нас таковы, что по ним дозволено всё что угодно. Так и живём без царя в голове и без Бога в душе. Хорошо ли?..
Подумав так, он испугался. Что ж это я вдруг?.. Ведь мне не позволено расслабляться. А то, понимаешь, раскис, как та институтка после бокала шампанского. Нет, всё… будет стонать!
И всё же слова, сказанные хозяином этого кабинета, глубоко засели в его душу. Надо же, они тут чуть ли не соцсоревнование устроили, кто больше отстреляет арестованных! Будто то не люди, а зайцы какие… И снова тяжёлые мысли лезут ему в голову…
Глава пятая
Художники
1
Рано утром следующего дня Болохов уже сидел в кабинете руководителя контрразведывательного подразделения ОГПУ в Благовещенске Дулидова, этого невысокого крепкой кости моложавого человека с квадратным волевым подбородком и умными глазами, который вместе со своими людьми должен был обеспечить ему безопасный переход границы. В отличие от своего начальника Василий Анисимович производил впечатление достаточно культурного образованного человека. Об этом говорило всё: и его манера держаться, и сдержанность в разговоре, и то, как он достаточно складно излагал свои мысли.
На Дулидове был простенький холщовый пиджачок, из-под которого выглядывал ворот старенькой застиранной косоворотки. В таком виде оно спокойнее ходить по городу – меньше на тебя обращают внимание. Это тем, кто не занимается оперативной работой, нечего скрывать, потому на службу, как правило, они приходят при полном параде, перепоясанные портупеей и с наганом на боку.
В подробности операции Болохов посвящать Дулидова не стал, попросил только вспомнить давнишний случай, когда некой группе художников удалось провести чекистов и удрать за границу. Василий Анисимович, будучи человеком разумным, не стал спрашивать гостя, для чего это ему нужно, – тут же стал припоминать детали и рассказывать.
О том, что на Амуре проживает целая плеяда замечательных художников, выпускников Петербургской академии художеств, которых ветры революции забросили в этот далёкий край, знали, по словам Дулидова, в городе многие. Хотя, мол, удивить этим кого-то было трудно. После Гражданской сюда ринулось много всякого разного люду. В основном это были те, кто не принял революцию и намеревался уйти в Маньчжурию. Ехали отовсюду – из Москвы, из Питера, с Волги, с Урала… Там, на западе России, перейти границу было уже проблематично, потому как она хорошо охранялась, и люди бежали на Дальний Восток, где, по слухам, ещё можно было уйти за кордон. Однако пока они добирались, здесь тоже появилась пограничная служба, которая встала на пути беглецов. Так что многим из них пришлось осесть в этих местах в ожидании лучших времён. Кого тут только не было! Вместе с потоком отступающих армейских подразделений белых сюда прибыла масса бывших чиновников со своими семьями, а ещё были купцы, промышленники, разночинная интеллигенция, мастеровые, крестьяне, юные кадеты и юнкера, седобородые учёные, представители разных конфессий и просто голытьба. Вместе с ними город наводнили всякие лихие люди, решившие попытать счастья в далёком краю. Это и бандиты, и «медвежатники», и налётчики, и аферисты всех мастей; а ещё были домушники, картёжные шулера, карманники и прочие, с приходом которых Благовещенск из тихого городка тут же превратился в некий вертеп, когда людям страшно было даже днём выходить на улицу, а по ночам так и вовсе стреляли.
Это был великий исход из России не только цвета её нации, но и всех, кого пугала власть большевиков, уже в первые месяцы своего правления показавших, на что они способны. Кровь лилась рекой, смывая своим потоком последние надежды людей.
– Ох, и пришлось нам повозиться с этой публикой! – жаловался Дулидов. – Особенно донимали нас эти уголовники, с которыми мы не церемонились. Бывало, поймаем какого лиходея – тут же к стенке. А зачем разводить антимонии, когда нужно было спасать положение? Их ведь вон сколько этих паразитов тогда понаехало! Те в крик: не имеете, мол, права! Давайте по закону. А у нас один закон для таких – революционный. Так от имени революции и пускали в расход… А что, разве неправильно? – смотрит он на Болохова, пытаясь понять, что тот думает на этот счёт. – Ну а с культурной публикой мы поначалу вели себя совсем по-другому. Дескать, давайте забудем прошлое и вместе станем строить новую Россию. Ну, одни согласились, занялись делом – кто магазин свой открыл, кто в школу пошёл работать, а кто даже в армию Красную вступил. Однако не все… Нашлись и такие, что занялись подрывной и шпионской деятельностью в пользу иностранных государств, стали создавать подпольные организации, людей к бунту подбивать… Так что у нас тут и политические убийства были до недавнего времени не редкостью, и крестьяне за ружья брались… Слыхал, товарищ, про Зазейское восстание? Так вот это всё несознательные кулаки, подстрекаемые белым подпольем, орудовали… Ну ничего, сил у нас пока хватает, чтобы навести революционный порядок!