Алексей Воронин – Дом (страница 3)

…

Егорка оглянулся – Квадрат вышел в залу и осторожно осматривался, снимая с головы подкроватную паутину. Взгляд еще настороженный. «Пересрал… – отстраненно подумал Егорка. – И верно – квадратная…»

Свою дворовую кликуху Квадрат заполучил из-за специфической формы головы. Егорка снова посмотрелся в зеркало, и подумал, что у него самого голова то еще зрелище – волосы дыбом. Нечто невообразимое, всклокоченное. Кочка в лесу. Взрыв мозга. Наглядное отображение того, что происходит вокруг Егорки и внутри. Вокруг все было невероятно сложно, а внутри еще сложней. Там шла ломка. Это заметила и старая тетушка, к которой он заглянул недавно в гости, по привычке.

– Раньше взгляд у тебя был томный… А сейчас стал…, – она задумалась, подбирая точное словцо. – Острый.

Тетя Зина – старшая сестра Егоркиного папы. Она давно на пенсии, а когда-то была кудрявой малышкой и жила в Егоркином доме, который тогда не был Егоркиным, потому как не было еще на белом свете не только самого Егорки, но и его отца. Теперь тетя Зина давно живет в кирпичном доме, на третьем этаже. И она давно уже не та маленькая малышка с кудряшками, а совсем даже наоборот – седая, величавая старуха с проницательным взглядом из-под очков в толстой роговой оправе. «Баба Яга», – со страхом и почтением думал малыш Егорка, приходя с папой к ней в гости, и стараясь держаться поближе к папе. По внешнему виду ей и правда как будто не хватало одного – помела и ступы. Тогда она могла бы преспокойно подниматься на третий этаж своей пятиэтажки по воздуху, влетая в свое жилище через балконную дверь…

В комнате тети Зины всегда было очень чисто и уютно, ее населяли:

– железная кровать на высоких ножках, всегда аккуратно заправлена, большая пуховая подушка поставлена на уголок и прикрыта пелеринкой;

– старый шифоньер с зеркальной дверцей, откуда доставались конфеты, фотоальбомы и иногда – малая денежка на мороженое племяннику;

– диван с подушками, над ним на стене – ковер, на котором гордый изюбр с роскошными ветвистыми рогами оберегает покой своих олених, мирно пасущихся неподалеку на опушке леса;

– округлый холодильник – то начинающий недовольно тарахтеть, то снова покорно замирающий;

– телевизор, накрытый чистой белой тряпочкой с узорной вышивкой по краям;

– шкаф с книгами и семейными фотографиями на полках.

Пока тетушка хлопочет на кухне, чтобы накормить гостя, Егорка вытаскивает наугад любой из томов Малой советской энциклопедии, садится на диван и погружается в чтение.

«…ДНЕПРОГЭС ИМЕНИ В.И.ЛЕНИНА – гидроэлектростанция на реке Днепре. Расположена вблизи г. Запорожья, ниже днепровских порогов, делавших невозможным регулярное судоходство по реке. Сооружение Д. предусмотрено планом ГОЭЛРО, начато в 1927…»

А тетушка тем временем уже заваривает чай в фарфоровом чайнике с золотистыми узорами, накрывает его чистой тряпочкой-прихваткой, выставляет на стол вазу зеленого стекла с шоколадными конфетами, карамельками.

«ЗАРАЗИХА, волчок, Oro banche – род одно- и многолетних паразитных растений сем. заразиховых (Orobanche eae). Св. 120 видов. В СССР – 42 вида…»

На стол ставится чугунная сковорода с красавицей глазуньей, тонко нарезанный хлеб на тарелочке с серебряной каемочкой.

«Иванов, Александр Андреевич [16(28), VII, 1806,Петербург, – 3 (15), VII,1858, там же] – русский живописец. Сын живописца А.И. Иванова. С 1817 посещал петерб. АХ. Исполненные И. в этот период картины «Приам, испрашивающий у Ахиллеса тело Гектора (1824, Третьяков. гал)… И. не оставлял мечты об иск-ве, стоящем на уровне передовых идей своего времени. Революция 1848 – 49 произвела огромное впечатление на художника. Он утратил прежнюю религ. веру…»

И, наконец, царица стола – суповая тарелка домашней лапшички, с вьющимся ароматным дымком. Когда дразнящий запах лапшички достигает сознания Егорки, он кладет книгу рядом с собой на диван, охотно принимаясь за первое блюдо тетушкиной трапезы.

Тетушка тоже усаживается за стол, наливает себе чайку. Сделав первый глоток и поставив чашку на блюдце, долго смотрит в окно, потом произносит в задумчивости свое вечно-скрипучее:

– Да… Ну что же…

Это начало повести временных лет, повести о начале начал. Голос у тетушки хрипловатый, со сказочной трещинкой. Время замедляется, останавливается, а потом начинает течь вспять. Прошлое оживает, обретая плоть и кровь, горячо пульсируя здесь и сейчас. Прошлое становится гораздо более настоящим, чем самоё настоящее. Из Егоркиной головы выметаются как ненужный мусор все злобы дня – безнадега прокуренных подъездов, страдания из-за девчонок, тревожные думы о грозно надвигающемся будущем. Егорка впадает в благостное состояние полусна-полуяви, перемещаясь в другие измерения, где возможны любые метаморфозы духа и тела, любые перемещения в пространстве и во времени…

Feuer! Feuer! Feuer!

…Да… Ну что же… Часы с боем остались в отчем доме, а здесь только этот пузатый, пустоголовый будильник. Стоит на тумбочке возле кровати. Эдакий толстячок, тикающий безобидно – спи, мол, моя дорогая хозяюшка, спи…

Не спится. Эта августовская ночь давно забралась в комнату черной бездомной кошкой, а сон все не приходит. Мысли – одна за другой, как в бесконечном железнодорожном составе – вагончик за вагончиком, та-дам, та-дам… та-дам, та-дам… А ты стоишь возле полотна и считаешь, и не способна остановиться в счете… Вагон за вагоном, год за годом. В зеркало на себя уже смотреть тошно.

Егорка зовет тетя Зина. Ну да, тетя и есть. Сестра отца. Но какая я тетя? Старуха. Бабушка. Волосы белые, нос вороньим клювом, а ведь была когда-то копна золотистых, вьющихся волос, и носик – веселой кнопочкой, и озорные глазки. Родилась в год, когда началась война – не эта, последняя, победная, а та – давно забытая, безнадежно проигранная. Родилась, жила-была, росла – выросла. И теперь вместо дюймовочки с озорными глазками – старая карга с колючими очами. Девочка стала старухой. Глаза смотрят пристально – совсем как у старенькой мамы на той маленькой фотографии, для паспорта. Пора вливаться в ряды суетливых старушонок в продуктовых очередях, начинать перемывать косточки соседям, сидя на скамейке возле подъезда… Увы, характер не тот. Из-за характера и одна. «Как была гордячкой, так и осталась…». Да, ну что же… Так сложилась жизнь. Столько всего пережито, пройдено, а каждый новый день все еще как будто с чистого листа. Утром посветлеет в комнате, заглянет солнышко в окно – и сразу радость на душе детская, будто бы все еще манит куда-то, обещает что-то хорошее удивительное будущее.

Будущее? Где ты? Ау! Будущее осталось в прошлом. В таком любезном сердцу и таком непостижимо далеком, когда забиралась вечером на высокую родительскую постель, украшенную медными шариками, втираясь между папой и мамой, и чувствовала, как жесткая папина ладонь гладит по спинке, а ты засыпаешь сладким сном, как у Христа за пазухой… В родном доме, в теплой постели. Господи, почему все так мимолетно и так непрочно? Век человеческий проходит, как утренняя роса на траве высыхает… и даже быстрее. Жизнь вспоминается как мираж. Иногда – как страшноватый сон. Златокудрая малышка, носик кнопочкой, еще нет и четырех, прижалась к маме, уткнулась личиком в живот, глаза испуганные как у мышонка, попавшего в ловушку. Страшно ведь сидеть на дне этой ямы. Страшно и тесно – как в могиле. Выбраться бы поскорей отсюда, вернуться в теплый родной дом, уютно скрипящий половицами, но нельзя – там, наверху случилась большая беда. Там грохочет адский оркестр – революция, а с ней и война докатились до порога родного дома. Тяжкий дробный перестук пулеметов то и дело перебивает винтовочный треск, слышен змеиный посвист шальных пуль. Время от времени громогласно вступает пушечная секция, предваряя нарастающий злобный вой и чудовищной силы удары, от которых сотрясается земля и осыпаются стенки ямы… Будто бьет молотом по городу как по наковальне разгневанный на людей небесный кузнец, каждым ударом высекая новые искры, поднимая новые пожары. Изо всех укрывшихся в яме спокоен один дядя Василий. Знай себе – варит кашу на костерке. Костерок наверху, возле ямы. Ведь кушать хочется и в войну, и в революцию. То и дело высовывается и помешивает ложкой в котелке, чтобы каша не подгорела. А малышка прижимается к маме еще крепче. Пусть прилетают огнедышащие драконы и по-змеиному зло свистят железные осы – с мамой не страшно…

– Feuer!

Замковые части орудий по очереди дергаются, выплевывая большие раскаленные гильзы. Снаряды уходят по дуге вниз, на другой берег русской реки с малопонятным названием Kotorosl, и через долю секунды взметаются новыми языками огня, хватая из воздуха мечущихся в панике, окончательно спятивших от огня и черного дыма птиц.

Расчет знает дело – за плечами война. Казалось, что за плечами, ан – снова перед тобой. Неохота умирать в этой русской глуши. Душа тоскует по Vaterland. Следует признать, – красив был русский городок, уютен. Город-сад, белый от обилия церквей. Богомольем город взял, говорите? Не взял. Расцветает белый богомольный край новыми цветами – алыми да черными.

– Feuer! Feuer!

Девочка сидит на дне ямы, выкопанной папой, а ее прекрасный город почернел дымами, покраснел пожарами, переливается всеми цветами смерти – гибнет. Скоро от белого города останется пепелище, только трубы печные торчат – черные, обугленные. Заканчивается большая война – мировая. Начинается новая – местная, русская. Такая же безжалостная, но с привычной русской придурью – с матерком и пьяной гульбой. Веселая, разноцветная, поначалу похожая на нелепую игрушечную, в солдатиков и матросиков – белые, красные, зеленые, серо-буро-малиновые… А потом – с каждым днем все яснее и яснее – обыкновенная, черно-белая, со зловещим кровавым отсветом… и совсем не игрушечная. Но без немцев и на русской войне не обошлось. Отличные вояки – храбрые, дисциплинированные, умелые. Действуют по военной науке: разбили центр города на сектора и методично обрабатывают квадрат за квадратом.