Алексей Воронин – Дом (страница 5)

Дед Мороз в стареньком ватном кафтане уже стоит под елкой, укрылся под нижними ветками. Клок ваты торчит из полы. Полустертые голубые глаза и старческий румянец на лице.

Ну скажите, кому и какое такое счастье способен принести сей немощный старичок? В его способность творить чудеса даже Егорке не очень-то верится. А старичок снова и снова приходит под новогоднюю елку и смирно стоит на своем посту, глядя на всех добрыми, подслеповатыми глазами… И снова – серебряный дождь стекает вниз, от самой верхушки елки к нижним раскинувшимся веткам… И снова развешаны под потолком гирлянды, вырезанные из листов цветной бумаги. Еще вчера цветные листы лежали аккуратной стопочкой, перемежая все необходимые для сотворения мира цвета: насыщенно синий – для неба, лимонно-желтый – для солнечных лучей, жизнестойкий зеленый – для остролистой травы, уверенно-коричневый – для земли, радостный ярко-красный – тюльпанам и макам…

Из года в год – эти бумажные гирлянды под потолком, от стены до стены… Эти снежинки, вырезанные из салфеток…. Гордая бутылка советского полусладкого, веселая – «Буратино», извечный салат оливье… В каждом доме, по всей округе, в какое окошко ни загляни – самодельные снежинки, покрашенные гуашью лампочки в гирляндах, никчемный старичок под елкой, на верхушке елки – звездочка из тонких стеклянных трубок, выкрашенных в красный. Убогий антураж! Но есть в этих людях что-то трогательное, какая-то наивная вера в лучшее будущее – своё и страны. Откуда она?! Просто это их время.

Глава 2

Егорка опустил железный крюк, запер входную дверь, прислушался – тихо. И на половине дяди Павлика тоже. Подумал о том, что здесь, в этих стенах, под этой железной крышей, ему сам черт с рогами не страшен, куда там Свищу. Однако захотелось вымыть руки и лицо – с мылом. Егорка поднялся по скрипучим ступенькам сеней, вошел в прихожую и шагнул к умывальнику, тщательно умылся. Свежий запах зубного порошка из открытой круглой коробочки напомнил, как малышом карабкался на высоченную кухонную табуретку…

Сладкие сны

… Умывальник на кухне похож на железного дровосека из сказки – такой же дылда и голова ведерком, с клювиком. Чтобы дотянуться до клювика, нужно потрудиться. Это папе табуретка – пустяк. И маме. А как быть тому, кто мал ростом – ненамного повыше самой табуретки? Эх, всю жизнь, наверное, придется таскать эдакую тяжесть. Ладно, хватит ныть, пора за дело приниматься – забирайся на высокогорное табуретное плато. В круглой коробочке – горкой зубной порошок. Пахнет вкусно. И в носу щекочет. Немного смочить щеточку под клювиком дровосека, макнуть аккуратно в порошок, прополоскать рот и старательно драить зубы. Затем сполоснуть лицо – разок, другой. Закончили водные процедуры, буксируем табуретку на место – к кухонному столу. Во рту – приятный привкус мяты. Пора отправляться в чистую постель – спать, видеть сны.

Спать сладко. Сначала в голове начинает мелькать веселый непредсказуемый калейдоскоп – первый хрупкий ледок на лужах с пузырьками воздуха… воздушные одуванчики. Сквозь их пушистые, круглые от удивления головы вдруг проявляется, радостно смеясь, яркое утреннее солнышко, льется пенье летних пичужек – синичек, щеглов и зарянок. Проплывают улыбчивые личики девчонок из детского садика. Носики-кнопочки. Сестрички-косички. Ясные ласковые глазки. Потом, без ощутимого перехода, вдруг начинается подъем. По мере набора высоты зрение обостряется – видишь рассыпанные детскими кубиками домишки, разгадываешь замысловатые узоры дорог, подмечаешь орлиным взором телеги с лошадьми, неспешно катящиеся по сельским кривобоким дорогам и блестящие автомобили, мчащиеся по гладким шоссе. Даже муравьиные фигурки пешеходов на улицах городов и жучки коров на полях – и те можешь рассмотреть до пятнышка на лбу. И когда успеваешь разглядеть? Ведь несешься над миром как стремительная торпеда – то приближаясь к поверхности земли, пролетая по-над лесами, вдоль высоковольтных проводов и мелких, извилистых речушек с темными бочагами, то поднимаясь под облака. Неуемная подъемная тяга в руках зовет тебя забираться еще выше, но приходится сдерживать себя. Ведь подниматься слишком высоко – опасное дело. Время от времени обязательно нужно спускаться на землю, давая отдых крылам. Но время коварно и неумолимо – наступает момент, когда должно отпустить себя. Становится все выше и все страшней, но и не только – страшней, но и – радостней одновременно.

Так и пролетаешь всю недолгую летнюю ночь. А утром солнышко, неслышно смеясь, заиграет на ресницах драгоценными огоньками. Где я? Откуда этот радостный холодок в груди? Что за дали невиданные обещает? Отчего сердце ликует, бьется в груди веселым воробышком? Будто бы с этого солнечного утра, с этой самой, солнечной секунды начинается новая жизнь – настоящая. Прежняя жизнь уже похожа на сны, которые быстро забываются, едва поднимешься утром с постели. Неясные образы как латухи, вырвавшиеся из рук и уходящие все дальше в небо – они все менее ясны, все больше теряются в светлых глубинах, но кое-что еще можно разглядеть…

А вот покачиваясь и помогая себе цепкими руками, которые сами хватаются сначала за воздух, а потом – за углы комода, громадного как дом, мы топаем в сторону света и вкусных запахов. Мир штормит, пол как палуба корабля качается под нами, но мы упорно топаем вперед. Дотопали до дверного проема, заглядываем – далеко-далеко, в самом конце наполненного солнечным светом тоннеля силуэт любимой великанши, и мы взываем к ней, лопоча почти без пауз «ма-ма-дай-ми-чаю-слатого-и-хебим-мастим». Великанша волшебным вихрем преодолевая пространства, подхватывает нас на руки и усаживает к себе. Здесь, на плато маминых теплых колен, самое время заняться бутербродом со сладким сливочным маслом, запивая лакомство сладким чайком.

А вот нас будят среди ночи и ставят сонного на ноги. Стоим с полузакрытыми глазами, покачиваясь и зевая. Тонкая струйка гуляет то влево, то вправо. Мама устала, ее глаза слипаются, но и в таком состоянии она умело ловит нашу струйку желтым железным горшком. А вот – мама устала запредельно, и спит крепко. И тогда с теплым и ласковым миром происходит что-то неладное. Сначала под нами растекается горячая лужица. А потом становится холодно и мокро, а главное – пусто и одиноко. Мы недовольно покряхтели, поворочались – ноль внимания. Мы заплакали – мир молчит. Заревели как иерихонская труба! Глухо. Мокро. Противно. И, наконец, подтопленная с правого бока, мама вскакивает, включает резкий свет и, сердито ворча, меняет простынь. И Мир снова становится сухим, теплым и ласковым. Мир становится Мамой.

А вот – орущая пасть крупного, лобастого мальчишки. Кровь течет из-под его шапки-ушанки. Ревущую черную дыру рта мучительно хочется чем-нибудь заткнуть, но нечем и незачем – все самое худшее уже произошло. Уже прибежала растерянная богиня. Это воспитательница. У нее блестящие карие глаза, мягкая озорная улыбка и темные, с длинными локонами волосы. Вообще-то, мы уже умеем сами зашнуровывать ботиночки, но каждый раз перед прогулкой просим помочь нашу богиню. И она присаживается возле Егорки. В первый момент красивые шелковые волосы спадают ей на лицо, а потом она вдруг отбрасывает их одним движением и смотрит на Егорку снизу вверх – ласково и чуточку озорно. Она догадывается, что нравится малышу. Но сейчас Егоркина богиня, выбежавшая на мороз с непокрытой головой, замирает, с ужасом и болью глядя на Егорку и орущего лобастого. Егорка растерянно молчит, опустив руки. Лобастый ревет как раненый тюлень. Капли крови на снегу… Дети окружили и дружно галдят, так что в первые мгновенья невозможно понять, что именно произошло. Неужели это сделал он – ее сероглазый маленький принц, с оттопыренными мягкими ушками и мечтательной улыбкой? Сам Егорка на расспросы не реагирует, молчит. Никому никогда не расскажет, что мерзкий здоровяк получил за то, что обижал слабого, что от одного вида насилия и несправедливости вдруг потемнело в глазах. И все видится, видится искаженное страхом и болью лицо обидчика, по которому со лба стекает первая кровь. И память души все прокручивает, как гнев вызывает затмение разума, темнота сменяется ярким светом и ледяным ужасом от содеянного, а потом – жалостью к тому, кто только что вызывал страх и ненависть. Вот эту адскую смесь ненависти, ужаса и жалости, впервые образовавшуюся в душе, мы и изучаем, снова и снова прокручивая, заново переживая случившееся. А папа помогает пережить первый душевный ад – тем, что не слишком настойчив в расспросах, просто идет рядом и держит в своей широкой, теплой и надежной ладони маленькую ладонь сынишки…

…

Егорка вымыл руки, ополоснул лицо, насухо вытерся чистым полотняным полотенчиком и прошел в комнату отца. Сел за его письменный стол, по детской привычке подогнув одну ногу под себя. Вежливо отодвинул на край стола пластмассового витязя в тигровой шкуре – подставка для блокнота и автоматической шариковой ручки. Вытащил сам блокнот, коротко полистал, – все листочки божественно чисты. Обложка из пластика наполовину белая, наполовину ржаво-рыжая, состарилась.

Весь дом как-то разом состарился, когда рядом выросла эта новенькая девятиэтажка. Обветшал, уменьшился в размерах, рискуя в скором времени окончательно превратиться в сказочную тыкву, непригодную для жилья. Лошади – те давно уже обратились в крыс и поселились в подвале, в дальнем сыром углу, рядом со ржавеющими плугом и бороной. В детстве, когда Егорка спускался по заданию мамы в подпол за картошкой, он всегда прихватывал с собой железный фонарик и забирался в дальние уголки подвала. Желтый батареечный свет выхватывал из тьмы крутые бока и острые зубья дедовского крестьянского антиквариата. Егорка же чувствовал себя водолазом, опустившимся на большую глубину, осматривающим корпус затонувшего корабля с огромными винтами, покрытыми водорослями и ракушками. Озябнув – в подполе даже летом бывало прохладно, Егорка набирал полное ведро картошки и возвращался наверх, в теплый и светлый дом.