Алексей Воронин – Дом (страница 2)

…

Неясные образы короткого сна – что-то детское, давно позабытое – еще роились в голове, Егорка еще пытался уловить их дырявым сачком пробуждающегося сознания.

– Квадрат! Вылазь! – позвал Егорка. – Свалил Свищ …

Свищом вожака прозвали за угреватое лицо. У него были потные руки и мутные глаза. Ухватки гиены или какого другого опасного животного – сильного, хитрого и затаенно трусливого. На голову выше и на три года старше. Когда у вожака случается запой, кому-нибудь из стаи легко попасть в немилость – не то сказал, не так посмотрел. Вчера собирались всей гоп-компанией в маленькой заброшенной сараюшке возле снесенного дома мазуриков, бывших друзей Егорки.

Народу в сараюшку набилось плотно, и Квадрат тоже был. Курили сигареты с фильтром, запивали бутылочным жигулевским, чтобы балдежней было. По очереди бренчали на гитаре. Играть пробовали все, но толком никто не умел, все ждали Егоркину «Олю». Наконец, Егорка взял гитару и начал бить по струнам пульсирующим дворовым боем:

О, васильки, васильки,

Сколько вас выросло в поле?

Помню до самой зари

Их собирали мы с Олей

Пацаны подхватили, подвывая нестройно и гнусаво:

Оля, ты любишь меня?

Оля шутя отвечала

Нет, не люблю я тебя,

И быть твоей не мечтала.

И дальше снова солировал Егорка:

Парень достал свой кинжал,

Низко над Олей склонился,

Брызнула кровь из груди,

Синий венок покатился…

Оля, зачем так шутить?

Оля, зачем так смеяться?…

На этих словах Свищ резко поднялся с пола сарайки и выскочил наружу, прихватив ржавый колун, валявшийся в углу. На улице он принялся крушить все подряд. Сначала забил яблоньку, потом кинулся на остатки забора. А потом выкатил из зарослей крапивы ржавый железный бачок для воды и принялся калечить его, яростно и бессмысленно сминая бока, будто добивая несчастного железного человека без ног и без рук. Пацаны с опаской глядели на разбушевавшегося Свища. Егорка тоже смотрел и думал о том, как совсем по-другому – ловко, спокойно, осмысленно – колет ядреные березовые чурбаки отец.

Ночь. Скорая помощь. Том Сойер

… – Тук-тук! Тик-так! Тук-тук!

Настенные часы постукивают в сумеречной глубине дома, оживляя акустическим пунктиром извечный, неутомимый и равнодушный ход времени, из ниоткуда в никуда.

Так, да не совсем… И даже совсем не так – Егорку вот увезли по скорой… Два года сынишке уже, с небольшим… Может, и ни к чему было в больницу мчаться, дома бы поправился – жар небольшой. Дети без болезни не вырастают, простая логика жизни. Но у женщин своя логика. Жена запаниковала, до дрожи в коленках, умчалась в больницу, в темные и сырые глубины ночного города…

Августовская ночь превратила оконное стекло в зеркало. Господи, давно ли сам носился по улице светлоголовым мальчонкой, любопытные глаза торчком? Кто вы такой, солидный мужчина в толстых роговых очках? Сидите прямо передо мной, с той стороны стекла, смотрите строго … Длинные залысины по обеим сторонам… Егоркин папа… Молодой отец… Боже, как быстро утекает время. Лето едва началось, а вот уже и осень дышит в лицо сырым ветерком, и целомудренные березы с тонкими девчачьими косичками зеленых веточек превращаются в бессовестно красивых, крашеных охрой бестий, и акация давно растеряла желтые, сладко пахнущие цветы, облетела до последнего листочка. Утром выглянул в окно – снова пришла она, хозяйка-зима, и город стал ослепительно белым и загадочно молчаливым. Проснулся на следующий день – опять весельчаки воробьишки чирикают на ветках акации, радостно обсуждая приближение весны… Наросло еще одно годичное кольцо…

Человек стареет, а жизнь делает заход на очередной виток в неведомое, новое. И на этом новом витке жизни то и дело являются чудеса – радио, телевизор, калькулятор. Что еще придумают? Из новейших – эти хитроумные вычислительные приборы. Вот одна из них, изображена на обложке свежего номера журнала, внешне – симбиоз телевизора с пишущей машинкой. И ума палата – для сложных расчетов. Будущее за большими вычислениями. Оно принадлежит машинкам, кнопочкам и прочим человеческим хитростям… Ракетоносителям. И, конечно – его величеству Человеку, добравшемуся до небес и даже вышедшему за их пределы. Прошлому остается только тускло мерцать отраженным светом иконной оправы. Два древних, тонких и скорбных лика – материнский и младенческий…. Милое, краешком каким-то все еще родное, но – прошлое. Совсем другие времена настали. Командир космического корабля садится в командирское кресло так же уверенно как его предки в седло на деревенской кобыле. Человек пристегивает ремни безопасности и велит космическому кораблю как сказочному коньку-горбунку «поехали!», и конек рвет с места, одним махом выводя седока за пределы, казавшиеся неодолимыми – в открытый космос. А тем временем дома, на Земле – праздничное шествие. Демонстрация красных транспарантов, растянутых над благодушно-выходными лицами сослуживцев. Куда движется вся эта праздничная махина? К каким таким светлым временам? Сами не знаем. Но идем уверенными колоннами, по районам – Кировский, Дзержинский… А раньше были – Сталинский, Кагановичский. Сейчас уже звучит диковато – культ разоблачили. А крестины по-прежнему тайком. В церквях – сплошь старушки. Вымрут старушки – опустеют церкви… А пожалуй что и не опустеют. Старые старушки вымрут, придут новые. Нет, ничего не изменится. Вышли в Космос, изобрели вычислительную машинку, а дети по-прежнему болеют. И будут болеть. А родители уходят – навсегда… И будут уходить.

На службу ходили в кладбищенскую церковь – другие позакрывали. С отцом. Церковь была поделена на две половины – белую и красную. На белой – битком, на красной – пусто. Служба идет долго. Тяжело выстоять. Отец на коленки разрешал опуститься, отдохнуть. А то и на улицу отпустит – проветриться. Вышел как-то, а на церковной паперти Костерин крутится, одноклассник. Обрадовался одноклассник, когда увидел, что Сережка из церкви выходит, аж заплясал на фоне крестов и могилок, как чертенок. Вертится на одной ноге и припевает – «А я в школе все скажу! А я в школе все скажу!»… Скажет он… А сам то чего припёрся сюда, на церковное кладбище? Поколдовать на дохлой кошке что ли? Балбес…

По старинному календарю сегодня – Илья Пророк, два часа уволок… Особенный святой. Борец с идолопоклонниками. Покровитель города – «… именно в день его был побежден хищный и лютый зверь…». Еще одна схватка человека со зверем. Жили же люди – непроходимые леса, дикие звери, разбойники… Человек-то порой лютее самого дикого зверя. Достаточно философии. Она не должна быть… пятиэтажной. Пора на боковую.

В доме тихо как в открытом космосе. Жена осталась в больнице. С женой повезло – красивая как восточная царица и бойкая, как… Том Сойер. Характер мальчишеский, крепкий. Мать любила ее. «Куда собралась? Сидеть не буду!». А сама уже подсаживается поближе к кроватке, качает … Довольно былого и дум. Сегодня можно храпеть на весь дом, никто слова не скажет…

…

В темной комнате послышалось шевеление. Егорка поднялся с дивана и снова подошел к зеркалу. Серебро зеркальной глади было изъедено временем, тут и там чернело червоточинами, особенно по краям. Егорка снова всмотрелся в свое отражение. Сегодня утром, собираясь на работу и мимоходом взглянув на сына, мама вдруг заметила:

– Да… изросся, сынулька…

И Егорка вдруг взвился, как ошпаренный, выкрикнув нечто совершенно несообразное:

– Что ты мне в душу-то лезешь?!

«Итак, свет мой зеркальце, повторяю вопрос – куда подевался тот пухлощекий малыш с круглым личиком и ясными глазками?»

Сын умирает. Тонкорунная овечка. Котлеты мужу

… – Не полагается мамам оставаться в больнице! Вам русским языком говорят – не предусмотрено!

Медсестра замолчала, сердито перебирая в кармане белоснежного халата ключи от больничных кабинетов. Еще раз взглянула на мальчонку. Годика два, с небольшим. Личико бледное. Светлая прядь волос намокла и прилипла ко лбу. Жар, конечно, имеется. И что? Обыкновенное же дело. Тут таких мальчонок с жаром еще почище – вон, полтора десятка по кроваткам. Настырная мамаша, а с виду – эдакая тонкорунная овечка. Мягкие черты лица, темные завитые локоны, выразительные карие глаза. Была бы красавицей, если бы не эта тонкая линия сжатых губ, придающая лицу неприятно-упрямое выражение. Говорит, что из областного снабжения… Заведующую знает по имени-отчеству… Ладно, пусть остается. Нравится спать на полу – спи. Утром разберемся, что за птица…

Спасибо, сестра… Ничего-то у нас не полагается… Пришла вечером с работы – у сынишки лоб как кипяток, волосенки светлые намокли, прилипли, а жар все поднимается. Хорошо – на улице бывший нквдешник живет, с телефоном. Сбегали, вызвали скорую. Да, ослабли коленочки, дрожат. Конечно, дети без болезни не вырастают, но коленкам не объяснишь – скачут. Дому под пятьдесят лет, старенький. Летом тепло, и дышится легко, а зимой – пар изо рта. Щели в полу, слышно как в подполе крысы шуршат и сыростью несет. Бронхит заработать – пара пустяков. Давно говорила – утепли! Наконец, собрался, обшил вагонкой снаружи. А щели в полу так и остались. И когда соберется доделать дело – неизвестно. Одно слово – «теля». Но – с характером. Не пьет – уже редкость. И домосед – закоренелый! А как же другая жизнь, другая радость? Хочется и в гости сходить, и в кино. Нет – сиди дома, при нем. Жарь котлеты. И с сыном не очень-то помогает, считает – женское дело. А ведь тяжеловато одной – и на работу ходи, и с сыном управляйся, и с мужем. А тому – лишь бы наесться до отвала и на кровать, читать про науку и жизнь… Купила на рынке дорогущего мяса, побаловать. Нажарила сковородку котлет, думала, хватит денька на два – съел всю, за один присест… Побаловала. Опять надо думать, что готовить и из чего. В магазинах пусто, на рынке – дорого. Вот и получается, что мужу – жизнь, мне – наука… Стоп! Очнулась, заглянула в кроватку – глаза сынишки широко раскрыты, а взгляд – неподвижный и одновременно какой-то тающий. Смотрит, ангел мой, перед собой в одну точку, побелел, как гипсовый, будто видит что-то, чего никто не видит, и дышит – едва-едва… Господи – дышит ли?! Ох, и всполошилась! Как подскочит, как закричит – «Сестра! Сын умирает! Сын!» На всю больницу! Выхватила сына из кроватки и – пулей из палаты! Прижала к себе, несется как кикимора, укравшая из колыбели чужого ребеночка, боится, что – догонят, отнимут…