Алексей Волынец – Неожиданная Россия (страница 93)
Заметную долю в финансировании войны составили пожертвования населения. За 1812 год граждане Российской империи всех сословий собрали для борьбы с неприятелем почти 100 миллионов рублей. Например, в Петербургской губернии собрали 4 млн руб, в Тульской – 4,5 млн, в Крыму – 756 тысяч, в Одессе – 300 тысяч.
Расходы населения на войну этим не ограничились. По законам того времени призванных в армию новобранцев местные сельские и городские общины снабжали униформой и сапогами за свой счёт – в итоге одеть одного новобранца стоило порядка 50 рублей. В 1812 году в армию призвали 320 тысяч человек, на сапоги и шинели которых население потратило 16 миллионов рублей из своего кармана.
Сразу после изгнания Наполеона и перехода русской армией государственной границы всем без исключения солдатам и офицерам царь Александр I выплатил премию – полугодовой оклад на общую сумму 4 миллиона рублей.
Глава 54. Несостоявшиеся партизаны Бонапарта
Едва речь зайдёт о наполеоновских войнах, почти каждый вспомнит русских партизан 1812 года, а многие вспомнят и партизанскую «гверилью» в Испании, тоже доставившую немало головной боли французскому императору. Особо продвинутые знатоки военной истории припомнят еще и прусских партизан из «ландвера» 1813 года.
Но, думаю, не ошибусь, если скажу, что французских партизан не вспомнит практически никто. Нет, речь не о довольно известных «вандейцах» эпохи якобинства и Директории. Речь о другом… Когда Наполеон победно входил в чужие столицы, он в итоге всегда сталкивался с партизанской войной той или иной степени интенсивности. Когда же союзники из России, Австрии и Пруссии наконец то в 1814 году вошли во Францию и в итоге заняли Париж, французские партизаны остались практически не замеченными. По меньшей мере, не замеченными для истории.
Само же союзное командование антифранцузской коалиции в декабре 1813 года, решаясь форсировать Рейн и наконец-то перенести войну во Францию, очень боялось партизанской войны. Все еще очень хорошо помнили народный энтузиазм французов времён революции двадцатилетней давности. Все, особенно русский император Александр I и его штаб, на собственном опыте прекрасно понимали, чем может грозить народная война против оккупантов.
Понимал всё это и сам Бонапарт. Уж его-то опыт войны с партизанами, пусть односторонний, был больше, чем у прусского короля, русского царя и австрийского императоров вместе взятых. С конца 1813 года владыка Франции разработал поистине наполеоновские планы уже своей партизанской войны.
Раздувать её пламя Наполеон планировал по-военному чётко – при штабе каждой французской армии назначался генерал, отвечавший за вооружённое восстание и подготовку партизан в каждом конкретном департаменте Франции. Формирование партизанских отрядов тормозило отсутствие ружей – после затяжных и неудачных войн, накануне вторжения союзников во Францию, Наполеону их не хватало даже для вооружения новобранцев регулярной армии. Тем не менее, организационные структуры будущих партизан-бонапартистов были созданы и оказывали на противника влияние уже самим фактом своего существования.
Поэтому накануне вторжения во Францию союзники начали настоящую пропагандистскую атаку. Они вполне разумно начали «отделение Наполеона от Франции», т. е. формирование общественного мнения французов в удобном для антинаполеоновской коалиции ключе. Еще с октября 1813 года в крупнейшие города Франции потоком пошли «подмётные» письма, в которых утверждалось, что именно союзники принесут мир для уставшей от войны Франции, а препятствием к этому служит лишь упёртый Бонапарт, ослеплённый совей былой славой. Такая пропаганда была понятной и логичной для всех французских обывателей – выгоды былых побед померкли, в то время как бесконечная война достала во Франции уже почти всех.
Три последних месяца 1813 года подготовленные к наступлению армии союзников стояли у границ Франции на восточном берегу Рейна и вели пропагандистскую атаку позиций Наполеона. Министр иностранных дел Австрийской империи Меттерних вполне откровенно озвучил суть этой пропагандистской подготовки: «Наша нравственная цель очевидна – мы воздействуем на дух Франции».
Наполеон не мог оставить этот опасный вызов без ответа. Однако тут он оказался в весьма затруднительном положении, поскольку русский царь, прусский король и даже австрийский император после всех событий начала XIX века имели полное моральное право говорить об отражении наполеоновской агрессии и борьбе за мир для всей Европы. Наполеон же, по понятным причинам, смотрелся бы в роли искреннего миротворца весьма неубедительно.
Поэтому Бонапарт смог использовать лишь устрашающую риторику.
Наполеон призывал французскую нацию сплотиться для отпора иностранным армиям.
Но уставшие французы всё больше склонялись к прекращению бесконечной войны. Тогда в предпоследний день 1813 года, 30 декабря, император Бонапарт публично заявил в Сенате, что готов принять предложенные союзниками условия мира. Однако, подчеркнул он, такой мир лишит Францию Эльзаса, Брабанта и многих иных территорий. Император явно ждал, что французы, возмущённые этими потенциальными потерями, потребуют от него не принимать унизительных мирных условий и вести войну до победного конца.
Бонапарт просчитался. Большинством голосов – 223 голоса «за» и всего 31 «против» – Сенат французской империи рекомендовал Наполеону принять мирные предложения союзников. На следующий день Законодательный корпус Франции декретом обиженного Бонапарта был распущен. Войну за дух Франции гениальный полководец окончательно проиграл.
В январе 1814 года союзные армии перешли Рейн и впервые со времён якобинцев вторглись на территорию собственно Франции. В реальности военное положение Наполеона было почти катастрофичным. Прекрасно подготовленной, вооружённой и снабжённой всем необходимым 200-тысячной армии союзников противостояло едва 46 тысяч французов, испытывавших нехватку во всём – от ружей до шинелей и сёдел. Вдобавок французские войска охватила эпидемия тифа.
В таких условиях союзники могли быстро, за несколько недель прошагать до Парижа. Но многомудрые штабы русского царя, прусского короля и австрийского императора в буквальном смысле запугали себя потенциальной партизанской войной во Франции. Хотя пропагандистская кампания «борьбы за мир» была явно выиграна, русско-прусско-австрийские генералы прекрасно понимали, что когда французскую землю начнут топтать оккупанты, партизанская война начнётся автоматически – и не за сохранение в составе Франции какого-нибудь бельгийского Брабанта, а просто потому что иностранные солдаты забрали лошадей, хлеб и т. п.
Здесь надо понимать, что в то время – когда консервирование продуктов едва вышло из стадии научных опытов, а до первой железной дороги оставалось долгих десять лет – войска неизбежно снабжались за счет местного населения. Концентрированную в кулак крупную армию в большом походе не могли прокормить никакие обозы, поэтому войска неизбежно прибегали к реквизициям. Даже если не было прямых грабежей, и за «реквизированное» честно расплачивались деньгами, большое число войск, проходя через какую-либо местность, неизбежно начисто «выедало» её в буквальном смысле слова, как саранча. Понятно, что при таких раскладах, местное население начинало испытывать к иностранным войскам острую неприязнь, вне зависимости от политических вкусов.
Неприятным довеском будет еще одна «засада» на этом пути – выражаясь генеральской мудростью, «солдаты всегда как дети», т. е. так и норовят что-нибудь спереть, сломать, отнять и обидеть. Австрийские и русские генералы не испытывали иллюзий относительно этих качество своих солдат – австрийцы точно знали, что их мадьяры и хорваты грабить будут обязательно, а русские не сомневались, что в этом деле с ними посоперничают казачьи полки. В дисциплине своих солдат по наивности и гонору были уверены только пруссаки.
В общем, командование коалиции и на собственном опыте и на отрицательном опыте гениального Наполеона прекрасно понимало, чем станет форсированный марш на Париж. Поэтому союзники вторглись во Францию не концентрированным ударным кулаком, а разрозненными колоннами и очень медленно. Это нарушение азов стратегии было продиктовано именно стремлением во что бы то ни стало избежать пугающей партизанской войны. Широко разбросанные по всей Франции отдельные колонны союзников не так «выедали» местность, чем если бы шли все вместе. А медленное, почти черепашье продвижение позволяло снабжать наступающих не только за счёт местных ресурсов, но и при помощи гужевых обозов с той стороны Рейна.