Алексей Волынец – Неожиданная Россия (страница 95)
«Наконец обращаюсь к неимоверной цене на говядину…» – писал 12 ноября 1817 г. русский царь губернатору Санкт-Петербурга. Письмо было длинным и непривычно эмоциональным для обычно сухой официальной корреспонденции императора. Вчерашнему победителю Наполеона, буквально на полпути с Венского на Аахенский конгресс, где он вершил судьбы Европы, наверняка было почти обидно писать о какой-то говядине. Блестящий самодержец, не зря прозванный современниками «Благословенным», отставив изящные французские обороты, нудно подсчитывал, что в текущем году в Петербург попало быков вроде бы на 6965 меньше, чем в предыдущем 1816 г.
«Но вы же объясняете напротив, что по донесениям из губерний, прогон скота был в обыкновенном количестве; следовательно, скрываться тут должно какое-то злоупотребление, которое надлежало вам обнаружить…» – сетовал царь, обращаясь к Сергею Вязмитинову, министру полиции и военному генерал-губернатору Петербурга. Сегодня у нас этот герой войн с Наполеоном прочно забыт, ведь генерал от инфантерии Вязимитинов занимался не героическими атаками, а нудной и скучной логистикой, обеспечением и администрированием тыла воюющей армии.
Впрочем, в биографии самого Сергея Кузьмича Вязмитинова атак то хватало – в молодости, в эпоху русско-турецких войн Екатерины II, он не раз командовал гренадёрами и егерями при штурмах османских крепостей. Именно Вязмитинов первым в русской истории занял должность «военного министра». Это случилось ещё в 1802 г., а в сентябре 1812 г., в разгар войны с Наполеоном, когда Петербург достигла весь о падении Москвы, именно Вязмитинов возглавил уже весь Кабинет Министров, правительство Российской империи.
И вот на исходе осени 1817 г. царь писал своему опытнейшему администратору: «Приложите все попечение ваше, дабы цены на жизненные предметы понизились и чтобы продовольствие Столицы вошло в лучшее положение, нежели оное ныне находится…»
Причины для беспокойства были весомы – к октябрю 1817 г. цены на продукты в столице империи, по сравнению с обычными в это время года, вдруг взлетели в полтора раза. Резкий рост стал совершенно неожиданным не только для обывателей, но и для властей, городских и высших. Ни в 1817 г., ни в предыдущие несколько лет недородов и неурожаев в России замечено не было. Наоборот, урожай текущего года считался хорошим – проблем со снабжением Петербурга никто не ожидал.
На первый взгляд полуторный рост цен за осень не покажется страшным – неприятно, но вроде бы совсем не фатально. Однако царь и его лучшие министры, опытные администраторы (другие не разбили бы Наполеона) хорошо представляли систему продовольственного снабжения Петербурга – в ту эпоху она была полностью завязана на сеть волжско-балтийских каналов.
Надвигающиеся холода блокировали те каналы льдом, и на фоне полуторного роста цен это грозило столице очень тяжелой зимой. Осеннее вздорожание свидетельствовало о явном дефиците продуктов в городе, а лёд на каналах означал, что до весны массового подвоза уже не будет. И перед царём вставал призрак если не голодных смертей, то уж точно голодных бунтов в главном городе страны.
Санкт-Петербург в 1817 г. был одним из крупнейших городов Европы, отставая по числу населения только от Лондона, Парижа и Стамбула. В столице России тогда обитало 370–400 тыс. человек, в «старой столице» Москве – не более 200 тыс., тогда как остальные города под скипетром Александра I насчитывали по нескольку десятков тыс. жителей, не более.
Столичной град на Неве для той эпохи был огромным мегаполисом, к тому же расположенным в местности не самой благоприятной для земледелия – т. е. живущим на привозном продовольствии, доставляемом из других губерний России.
До эпохи железных дорог оставались еще десятилетия, и к началу XIX в. большинство грузов в центре России перемещалось по системе каналов. Именно они соединяли мегаполис и крупнейший российский порт Петербург с регионами Поволжья и Урала. Первую нитку каналов, «Вышневолоцкий водный путь», построили ещё при Петре I, а буквально накануне нашествия Наполеона в 1811 г. ударными темпами закончили сооружение аж двух «водных систем» – сложные цепочки рек, каналов и шлюзов, надежно соединили Балтику с Волгой. С апреля по октябрь три системы каналов, каждый и которых обслуживали десятки тысяч бурлаков, позволяли доставлять в Петербург гигантские объёмы грузов со всей европейской России.
При этом сухопутные трассы в деле грузовых перевозок в ту эпоху играли вспомогательную роль. Во-первых, в России тогда ещё не было дорог с твёрдым покрытием, весной и сенью из-за распутицы грунтовые «дороги» становились абсолютно непроходимы для грузов. Во-вторых, «гужевой» транспорт, телеги и сани, в деле перемещения больших грузов на большие расстояния был чрезвычайно дорог, серьёзно уступая речному транспорту. Одна «малая барка», самое распространённое судно на каналах и дюжина бурлаков перемещали 3 тыс. пудов груза – на грунтовой дороге для этого требовалось не менее сотни телег, столько же людей и минимум сотня лошадей.
Таким образом, 150 тыс. бурлаков и три системы каналов – Вышневолоцкая, Тихвинская и Мариинская – соединявшие Петербург с Россией при Александре I, ежегодно с успехом заменяли свыше миллиона телег на сухопутных дорогах! Именно они превращали столицу России в крупнейший торговый порт, они же надёжно снабжали мегаполис на Неве привозным продовольствием.
Системы каналов работали даже в разгар войны 1812 г. – что, кстати, не учёл Наполеон при подготовке своего вторжения. Даже когда французы заняли Москву, основа русской логистики не пострадала – в тот военный год по каналам в Петербург пришло с грузами из Поволжья почти 6 тыс. речных судов. Довоенный объем перевозок снизился всего на 3 %.
Словом, «водные системы» каналов в ту эпоху работали надёжно и эффективно. Но имели один неотъемлемый и стратегический недостаток – как минимум с ноября по апрель напрочь замирали, скованные льдом. И всё, что не довезли в город на Неве к началу ледостава, становилось практически недоступно до разгара следующей весны. Столичный мегаполис был столь велик и многолюден, что любой подвоз товаров и продовольствия на санях и телегах играл для его снабжения лишь вспомогательную роль.
Удивительно для нас – а для царя Александра I это было пугающе удивительно – что за летнюю навигацию 1817 г. в Петербург доставили различного продовольствия, прежде всего зерна, значительно больше, чем в предыдущие годы. В разы больше!
Но почти всё это зерно не задержалось в столице империи, его выгодно, с огромными прибылями, продали на Запад – не зря Петербург был крупнейшим торговым портом страны. В ту эпоху экспорт хлеба в Европу из царской России, в сущности, только делал первые шаги – высшая власть его не регулировала и, как показал 1817 г., даже не отслеживала. Лишь таможня в порту Петербурга увлеченно считала внушительный рост денежных поступлений в казну от хлебных экспортёров…
При этом имперская власть отнюдь не была глупа или легкомысленна – царя Александра I вообще можно обвинять в чём угодно, кроме отсутствия ума. Просто с такой проблемой на Руси прежде никогда не сталкивались – «невидимая рука рынка» на ровном месте создала в столице дефицит основного продукта питания, хлеба!
Коммерческий экспорт зерновых из России в Европу в заметных объёмах начался только при Екатерине II. И лишь c началом XIX в. разные «хлеба», прежде всего пшеница, стали занимать верхние строчки в балансе русского экспорта. Особенно это стало заметно по завершении войн с Наполеоном – резкому росту продаж хлеба на экспорт способствовало не только прекращение боёв и вооружённых блокад, но и целая череда неурожайных лет на западе Европейского континента.
Современные историки Европы не зря именуют 1816 г. «год без лета» – в августе на берегах Рейна были зафиксированы ночные заморозки, а в Швейцарии падал снег. По подсчётам Парижской обсерватории за то лето в центре Франции было всего 13 дней хорошей погоды. Лето с аномально низкими температурами в тот год было и на атлантическом побережье США – в народной памяти Северной Америки 1816 г. запомнился как «тысяча восемьсот насмерть замёрзший».
Причины такого природного катаклизма пытались объяснять массированным выбросом в атмосферу пепла от двух проснувшихся вулканов – в 1814 г. на Филиппинах и в 1815 г. в Индонезии, действительно, зафиксированы крупнейшие на протяжении столетий извержения. Впрочем, другие историки отмечают целый цикл похолодания на западе Европы в период 1812-18 гг., вулканическое воздействие на атмосферу лишь усугубило его.
Вне зависимости от причин, второе десятилетие XIX в., сразу по окончании наполеоновских войн, в истории большинства западноевропейских стран стало последним периодом массового и серьёзного голода в мирное время. С 1813 по 1817 гг. голодные смерти зафиксированы повсеместно, от Норвегии до Швейцарии. Даже там, где голод не убивал, отмечен резкий рост цен на продовольствие и, соответственно, не менее взрывной спрос на зарубежный «хлеб».
При этом огромная континентальная Россия с её рискованным земледелием, находясь вдали от атлантических и тропических атмосферных пертурбаций, как раз в те годы не имела проблем с урожаем. Свойственные Руси регулярные недороды отмечены в 1813 и 1820 гг., но в промежутке урожайность была хорошей или средней. Год 1816-й был даже чуть теплее, чем обычно – и это на фоне резкого похолодания того года в США, чей сельскохозяйственный экспорт уже тогда серьёзно конкурировал с российским на европейских рынках. Словом, к 1817 г. Россия оказалась, в сущности, единственным стратегическим поставщиком продовольствия на Запад.