Алексей Волынец – Неожиданная Россия (страница 96)
В 1814 г., когда русские армии завершили борьбу с Наполеоном, из России продали в Европу чуть более миллиона пудов «хлебов» – этим общим термином в ту эпоху именовали пшеницу, рожь, ячмень и овёс. В следующем 1815 г. хлебный экспорт немного вырос до 1,2 млн. пуд. Однако в связи с ростом цен на продукты в Западной Европе прибыли российских хлеботорговцев выросли более чем на треть.
И в 1816 г. экспорт хлеба почти удвоился – вывезли более 2 млн. пудов. Прибыль же, в связи с продолжающимся ростом цен в Европе, выросла в 2,5 раза. И вот тут прорвало – в следующем году в России все, кто мог, кинулись продавать хлеб на Запад. К тому же именно в 1817 г. кинулась закупать хлеб богатая Великобритания. Ранее она импортировала зерна не более 10 % от своего потребления, но в том 1817 г., из-за затянувшихся неурожаев, четверть зерна на британском рынке была привозной – и в основном из России.
Вообще-то излишков товарного хлеба в Российской империи было немного – большинство крестьян едва кормили сами себя, поставляя на рынок мизер. Однако великая страна с разнообразными регионами позволяла часть этих излишков собрать и продать, пользуясь ранее невиданным великолепием конъюнктуры. Известно, что в 1817 г. даже при торговле поволжским хлебом через порт северного Архангельска, при всей высокой себестоимости такой операции, купцы в течение полугода получали 74 руб. чистой прибыли на каждую сотню вложенных. При более удобной и дешевой торговле через порт Петербурга норма прибыли хлеботорговцев была ещё выше.
В итоге за навигацию 1817 г. из России на Запад продали свыше 5 млн. пудов хлеба – почти в 5 раз больше, чем в 1814 или 1815 гг. Никогда прежде в истории России столько хлеба не вывозили. При том денежная выручка, из-за роста европейских цен, была еще более внушительной, даже опережая рост объёмов. За тот год хлеботорговцы выручили в Европе почти 142 млн. руб. – увеличение прибылей почти в 9 раз, по сравнению с 1814 г. едва ли не на порядок!
Понятно, что при таких прибылях стремились «толкнуть» на Запад как можно больше. В предыдущие годы прибыль от вывоза хлеба за границу составляла порядка 10 % от всей стоимости русского экспорта, но в 1817 г. она перевалила за половину. При этом изменилось и содержание хлебного экспорта – если ранее в нём доминировала пшеница, то 1817 г. большую долю составила рожь. По сравнению с предыдущим годом вывоз пшеницы вырос в полтора раза, а ржи – почти в 5 раз! Ведь в сытые годы рынок Европы предпочитал пшеницу, но по итогам затянувшихся неурожаев глотал всё что было, не брезгуя «чёрным» хлебом.
Однако именно рожь в ту эпоху была основой питания русских крестьян и мещан. И вот в эту основу впервые в истории вмешалась «невидимая рука рынка»… Для России подобная ситуация с массовым экспортом товарной ржи была явлением необычным и непривычным.
До осени 1817 г. высшие власти вообще никак не реагировали на ситуацию, складывающуюся на хлебном рынке – ведь внешне всё выглядело благополучно и даже прекрасно. Урожай был неплох, голод из-за недорода городам и сёлам не грозил, а резко выросшие экспортные прибыли лишь радовали царскую казну, обременённую большими долгами по итогам наполеоновских войн.
Ситуация в столичном регионе до осени 1817 г. тоже не беспокоила власти – городские и имперские чиновники прекрасно знали, что в мегаполис на Неве «хлеба» по трём системам каналов привезли даже больше, чем в иные годы. Что продали ещё больше и, в угаре погоней за прибылью, продали даже то, что раньше не продавали и оставляли для внутреннего рынка – в Петербурге поняли не сразу…
Вероятно, первые подозрения стали появляться к исходу лета. Обычно цены на куль (стандартный мешок в 9 пудов) ржаной муки на рынке Петербурга в летние месяцы составляли 18–19 рублей. Но всё лето 1817 г. цены на рожь держались на непривычно высоком уровне – сначала 24, потом 27 руб. за куль муки.
Работала та самая «невидимая рука рынка» – системы каналов трудились не пределе возможностей, но огромную массу привезённого в город хлеба тут же, из-за аномально высоких цен на Западе, отправляли в порт, грузить на торговые корабли. Продавать за рубеж было куда выгоднее, чем на внутреннем рынке – соответственно в лавки и на базары Петербурга хлеба попадало меньше, внутренние цены росли вслед за экспортными.
К октябрю 1817 г. цена на куль ржаной муки в столице поднялась до невиданных 29 руб., тогда как в предыдущие годы колебались около 20. Для сравнения – в Саратове, в хлебном Поволжье, тот же куль ржаной муки в октябре 1817 г. стоил 4 руб.
Вздорожавший в Петербурге хлеб тянул за собой вверх и цены на все иные продукты, тоже главным образом привозные. Полуторный рост привычных цен может показаться не опасным – но, повторим, в ту эпоху ржаная мука это основа питания, основа жизни большинства населения, «простонародья». Это сегодня, по данным статистики, средний гражданин РФ потребляет в год не более 50 кг хлеба – кстати, еще в 90-е годы эта норма достигала 66 кг. Но два столетия назад средний человек в столице России, красивом «имперском» Петербурге с его гранитными набережными и блестящими дворцами, поедал за год более 160 кг хлеба. Хлеб в прямом смысле был «всему голова» – служил основой питания, другие продукты и блюда лишь прилагались к нему.
При этом для большинства населения, для городских «низов» речь идёт именно о ржаном хлебе. Ржаной хлеб был не просто привычен, не просто традиционной едой русского человека – при производстве хлебного каравая именно ржаная мука даёт наибольший «припёк», превышение массы готового хлеба по сравнению с массой исходно употреблённой муки. В таких условиях цена на куль ржаной «мучицы» была важнейшим показателем, а её полуторный рост – мизерный и незаметный в потреблении «верхов» – кардинально сказывался на доходах и питании большинства петербуржцев той эпохи.
Ведь 90 % населения имперской столицы в 1817 г. это отнюдь не юный дворянин Саша Пушкин и его приятели, вчерашние лицеисты. Дворянство и купечество всегда составляло не более десятой части обитателей Петербурга, все остальные – это «разночинцы», «мещане», «цеховые», «дворовые люди» и прочие из непривилегированных сословий. В городе на Неве жила огромная масса такого «чёрного люда», совершенно незаметного для Золотого века русской поэзии – свыше четверти миллиона ремесленников, прислуги, наёмных рабочих. Все эти незаметные кучера (не путать с коучерами!), прачки и пресловутые кухарки, которым предстоит еще целый век даже не думать «учиться управлять государством». Впрочем, тогда ещё даже верхи Империи только учились им управлять – по крайней мере, управлять государством в условиях неожиданно сложившегося и показавшего свою подспудную мощь мирового рынка…
Глава 56. Талоны царя Александра: царская борьба с «невидимой рукой» мирового хлебного рынка…
Осенью 1817 г. многие жители России впервые в её истории своими желудками и кошелками ощутили мощь мирового рынка. Его «невидимая рука» из-за необычайно выросших хлебных цен на Западе, буквально высосала запасы зерна и муки из столичного Петербурга. Накануне зимы, когда лёд блокировал систему волжско-балтийских каналов, основу грузовой логистики той эпохи, перед главным городом Российской империи встал призрак голода. Впервые этот призрак маячил не из-за недорода или войны, а исключительно по итогам небывалой конъюнктуры «вольного рынка».
Есть надежда, что теперь читателю понятно, отчего царя Александра I, не устрашившегося даже Наполеона, откровенно пугал полуторный рост цен на муку в Петербурге в преддверии зимней остановки волжско-балтийских каналов. И пугал отнюдь не в переносном смысле – осенью 1817 г. весь царский двор неожиданно и спешно покинул столицу Российской империи. Александр I, как искусный политик, вслух огласил правдоподобную причину – его невестка, дочь короля Пруссии и юная жена будущего царя Николая I, так записала ту официальную причину в личном дневнике: «Двор должен поселиться на зиму в Москве с целью поднять дух древней столицы, истребленной в 1812 году пожаром…»
Император и весь царский двор будут отсутствовать в Петербурге аж до лета следующего 1818 г. К чести царя Александра I, он не бросил свою имперскую столицу на произвол судьбы – наоборот, и сам монарх, и многоопытный губернатор Петербурга генерал Вязмитинов, и ещё целый ряд лучших администраторов, включая знаменитого Аракчеева, в ту осень напряженно работали. Работали над проблемой, выражаясь языком их переписки, «продовольствия Санктпетербурга» (в ту эпоху имя города на Неве официально писалось только так!) и «мерами, избираемыми к отвращению недостатка хлеба в Столице…»
Александру I и петербургским обывателям повезло, что имперская Россия была до предела милитаризированным государством. Иное государство и не победило бы Наполеона в 1812 г., а в 1817 г. именно военные запасы стали спасением от дефицита хлеба и перспектив голода в столице. Ещё со времён Петра I в стране пытались создать систему «хлебных магазинов», стратегических складов зерна на случай войны. При Екатерине II и Павле I эта сеть «магазинов» охватила всю страну, создавая запасы на случай не только войны, но и неурожая. Впрочем, даже в лучших случаях провинциальные «магазины» могли прокормить не более 5 % населения в течение нескольких месяцев.